Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
08:34 

те, чьё дело не пропало

Кибальчиш
Нельзя уставать, товарищи, - отряд не закончил войну

Даниил Аль (Даниил Натанович Альшиц)
03.02.1919 - 13.02.2012
ДИАЛОГ
Пьесы
Л.: Советский писатель - Ленинградское отделение. 1987



РЫЦАРИ СВЕТЛОЙ МЕЧТЫ
Документальная драма в трех действиях



Скан, OCR, обработка: Сергей Воронов, 2010
Форматирование: мы, 2016


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
В ПОРЯДКЕ ПОЯВЛЕНИЯ

Томас Мор
Джо
Томмазо Кампанелла
Женщина
Гракх Бабеф
Филиппо Буонарроти
Летиция Буонапарте
Наполеон Бонапарт
Сановник
Шарль Фурье
Клодетт
Дюжарден
Фражон
Роберт Оуэн
Роберт Оуэн-младший
Николай Павлович, великий князь (затем Николай I)
Первый генерал
Второй генерал
Анри Сен-Симон
Проспер
Александр Герцен
Николай Чернышевский
Шеф жандармов
Жандармский генерал
Гавриил Перчанкин
Герман Лопатин
Элеонора (Тусси) Маркс
Молодой революционер (его голос за сценой)

вперед!

@темы: 17 век, 18 век, 19 век, 20 век = век "Ха-Ха", Великая французская революция, Гракх Бабеф, Европа, Средние века, декабристы, история идей, литературная республика, массы-классы-партии, новые публикации, они и мы, персона, революции, свобода-право-власть, скачать бесплатно, социальная история, товарищам, утопия, философия

Комментарии
2016-01-26 в 08:35 

Кибальчиш
Нельзя уставать, товарищи, - отряд не закончил войну
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Лондон. 26 июня 1859 года. Гостиная в квартире Герцена. Хозяина дожидается посетитель, человек лет 30-ти, среднего роста, с длинными каштановыми волосами и небольшой бородкой. Он носит очки в железной оправе... При виде Герцена, спускающегося в гостиную, посетитель встает и почтительно кланяется.
ПОСЕТИТЕЛЬ. В сорок восьмом году, Александр Иванович, вы спрашивали молодых — какая участь ожидает нас. Нынче, в пятьдесят девятом, я приехал сказать вам — нас ожидает борьба. Борьба не на живот, а на смерть.
ГЕРЦЕН. Спасибо. Наилучшие слова вы нашли для первого привета от родной земли... Спасибо, что так добро и открыто пришли ко мне. Давно ли приехали в Лондон?
ПОСЕТИТЕЛЬ. Прямиком к вам из Петербурга, пароходом...
ГЕРЦЕН. Душевно рад... Душевно рад, как родному, каждому, кто ко мне с добрым словом из России... А сами откуда родом, молодой человек? Москвич? Петербуржец? Или из провинции?
ПОСЕТИТЕЛЬ. Я родился в Саратове.
ГЕРЦЕН. На Волге! На Волге...
ПОСЕТИТЕЛЬ. Нынче живу в Петербурге.
ГЕРЦЕН. А чем изволите заниматься, если не тайна?
ПОСЕТИТЕЛЬ. Я литератор... Пишу по философии и по эстетике... А больше по политической экономии.
ГЕРЦЕН. Так я знать вас должен... Читаю все, что печатается в России... Как же звать вас? Как имя ваше? Как по батюшке величать? Фамилию скорей назовите. Давайте как следует быть и познакомимся. (Широким жестом протягивает гостю руки.)
ПОСЕТИТЕЛЬ. Зовут меня Николаем Гавриловичем Чернышевским.
ГЕРЦЕН (отступает назад). Чернышевский? Вы — Чернышевский?
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Да, это я, Александр Иванович.
ГЕРЦЕН. Удивлен несказанно! Вы здесь, у меня, после того как редактируемый вами «Современник» позволил себе на мой счет выпады?!
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Выпады против нас были и в вашем «Колоколе»... Но я не с тем приехал... Отставим мелочи, Александр Иванович. Позвольте мне вернуться к тому, с чего начал я разговор. Нас ожидает борьба, борьба не на живот, а на смерть. И нам надобно знать: с нами ли Герцен? Вместе мы или порознь?
ГЕРЦЕН. Я начал посильную борьбу за свободу, когда вы были еще младенцем, Николай Гаврилович... Я и ныне не покладаю рук в этой борьбе. Мой «Колокол» с первых номеров непримиримо обличает врагов свободы.
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Вы взяли на себя важную роль, Александр Иванович. Ваш «Колокол» — единственный свободный русский журнал. Все, что есть в России живого и честного, встретило «Колокол» с восторгом и радостью. Но в том-то и дело, что между первыми номерами и теперешними — большая разница...
ГЕРЦЕН. Она и должна быть. Первые номера «Колокола» выходили до пятьдесят шестого года, в эпоху Николая Палкина, в эпоху кровавую и безнадежную... Сейчас другое время...
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Теперь надежды появились? На что же? Новый царь немного распустил ошейник, и мы чуть-чуть не подумали, что уже свободны?!. Новый царь прогнал нескольких папашиных министров, и мы решили, что наступает обновление?! Николай ведь также прогнал в свое время Аракчеева, что же из этого? Неужели на эту удочку вечно будут попадаться?! И вы теперь нападаете не на царя, а лишь на его наиболее пакостных подручных, на окружающую царя камарилью. В ней, оказывается, беда. Она мешает Александру. Бедный Александр Второй! Он желает России добра, но злодеи, столпившиеся у трона, мешают ему! Вы поете ту же песню, которая сотни лет губит Россию.
ГЕРЦЕН. Поздравляю вас! Вы, значит, против обличения чиновников-взяточников, генералов-мордобойц, помещиков, насильничающих крестьянских девочек... Теперь понятно, почему ваш журнал выступал против моих обличений!
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Сначала надо выставить программу республиканскую. Тогда каждое обличение будет ударять в цель, в царский строй. А без этого отдельные обличения только помогают правительству смывать грязь с поверхности... Будь наше правительство чуточку поумнее — оно поблагодарило бы вас за ваши обличения!
ГЕРЦЕН. Я понял, Николай Гаврилович, вы приехали сюда нарочно, чтобы в глаза мне нанести оскорбления...
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Нет, Александр Иванович, тысячу раз нет! Я же прямо и без обиняков сказал вам, зачем приехал. Надобно решить — вместе или врозь мы пойдем отныне... Дело ведь идет о судьбах народа нашего. Можно ли сходить здесь на мелочи, на личные оскорбления и попреки...
ГЕРЦЕН. Что ж, пора раз навсегда положить между нами либо мост, либо рубеж. Извольте — скажу вам о своих взглядах определенно. Я неисправимый социалист. Как был с юности — так и теперь. Впрочем, теперь все порядочные люди социалисты. Все — ученики Фурье, Оуэна, Сен-Симона.
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Я тоже почитаю их своими учителями.
ГЕРЦЕН. Выходит — учители у нас одни... Так вот, эти учители наши неизменно искали мирных путей к установлению справедливого строя.
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Вы правы. Они искали мирных путей. Но ведь не нашли. Не нашли, потому что их и нет! Только силою можно вырвать человеческие права. Только те права будут прочны, которые будут завоеваны. Только революция может избавить нас от рабства.
ГЕРЦЕН. Если солнце над нашей Родиной взойдет без кровавых туч — тем лучше... Я надеюсь, что дело освобождения крестьян обойдется без революции.
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Если без революции освободят крестьян — значит, без земли, значит, на пользу только помещикам, значит, с крестьянскими бунтами, значит, со шпицрутенами, значит, с расстрелами и виселицами... Ну что ж, царские выстрелы, наверное, быстрее разбудят Русь, чем мерные удары вашего «Колокола».
ГЕРЦЕН. Не забывайте — призвавши к топору, надо иметь силы и готовность не только лечь костьми, взявши за рукоятку, но и схватить за лезвие, когда топор слишком разойдется... Вспомните слова Пушкина — не приведи, господь, видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный... Надо проповедовать народу не Бабефа. Костюм Бабефа на русской площади негож... Надо хорошо, очень хорошо знать народ... Без знания народа его можно притеснять, можно даже завоевывать... Но освобождать — нельзя. Вот вам моя линия. Мое кредо.
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Вы очень правы, говоря, что народ надо знать. Но ведь, живя в России, среди народа, узнать его можно лучше, чем находясь от него вдали.
ГЕРЦЕН. Вы ударили по самому больному месту... Да, я вынужден жить вдали от своего народа.
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Пройдет время, Александр Иванович, вы пожалеете о своем снисхождении к царскому роду. Александр Второй скоро покажет николаевские зубы... Не обманывайте себя надеждами и не вводите в заблуждение других, не отнимайте энергии, когда она многим пригодилась бы... Вы делаете все, чтобы содействовать мирному решению дела... Перемените же тон. Пусть ваш «Колокол» не благовестит к молебну, а звонит в набат!
ГЕРЦЕН. Вот и поговорили... Лично вас я уважал и прежде, Николай Гаврилович. Человек вы прямой и честный... Да и несгибаемый. Но ведь спор наш не личный.
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Не личный, вот именно. Кто прав, покажет будущее... Я верю: будущее прекрасно... Надо работать для него, надо приближать будущее.
ГЕРЦЕН. В юности мне тоже казалось — цель близка... Но позднее на смену энтузиазму пришел сосущий душу скептицизм... Хочу верить — ваше поколение пойдет дальше, добьется большего... Мы проклинали, обличали, грозили... А вы собирайте полки... Надо быть наготове, если и в самом деле будет буря... Вам, молодым, быть штурманами в этой будущей буре. А пока — будем каждый по-своему приближать будущее... Это вы хорошо сказали.
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. До свидания, Александр Иванович. От души желаю вам всего доброго...
ГЕРЦЕН. Прощайте... Передайте мой привет родной земле... Привет с того берега.

Затемнение

2016-01-26 в 08:36 

Кибальчиш
Нельзя уставать, товарищи, - отряд не закончил войну
Домашний кабинет начальника Третьего отделения его императорского величества канцелярии. Присутствуют: начальник отделения — шеф жандармов и начальник секретного отдела — генерал. Действие происходит в 1870—1875 годы.
ГЕНЕРАЛ. Доброе утро, ваше высокопревосходительство. Сообщение по состоянию на январь сего одна тысяча восемьсот семидесятого года.
ШЕФ. Прошу садиться. (Садится, генерал остается на ногах.) Отчего же вы...
ГЕНЕРАЛ. Двадцать первого января сего года в Париже скончался Александр Герцен.
ШЕФ (встает, крестится). Царствие ему небесное... (Задумчиво.) Год одна тысяча восемьсот семидесятый... Идет новое десятилетие... Что-то принесет оно с собой...
ГЕНЕРАЛ. Шестидесятые годы, слава богу, окончились, ваше высокопревосходительство... Чернышевский в Сибири. Герцен умер...
ШЕФ. Да. Этот «Колокол» умолк... Озаботьтесь не допустить в печать обширных поминаний... Краткие извещения о кончине, и только... Вы свободны.
ГЕНЕРАЛ. Честь имею...
Наклон головы. Остается в этой же позе. Звучит музыкальная отбивка. Шеф встает, генерал подымает голову.
ГЕНЕРАЛ. Доброе утро, ваше высокопревосходительство. Сообщение на нынешний, одна тысяча восемьсот семьдесят четвертый год.
ШЕФ. Отставить... Его величество государь император изволили выразить свое неудовольствие вашими действиями. Как это все могло случиться?
ГЕНЕРАЛ. От зарубежной агентуры было сообщено. (Читает.) «Председатель Интернационального общества... литератор Карл Маркс, под именем англичанина Воллэса, намерен пробраться в Россию со злонамеренной целью».
ШЕФ. Агентура — инструмент чуткий: чего от нее ждут — то она обычно и доносит.
ГЕНЕРАЛ. Так-то так... Однако примите во внимание, ваше высокопревосходительство, Маркс крайне интересуется Россией. Собрал целую библиотеку по российской истории... Изучил русский язык.
ШЕФ. Так что же из этого?.. Охота на Маркса — это фарс! Форменный водевиль! Помнится, еще в семьдесят первом году, в Одесском порту, какого-то иностранца сняли с парохода...
ГЕНЕРАЛ. Многие данные совпадали: уроженец Германии, подданный Англии и фамилия Маркс...
ШЕФ. Казалось бы, такого анекдота предостаточно, чтобы избежать повторений. Так нет, теперь на железной дороге схватили совершенно другое лицо...
ГЕНЕРАЛ. Изрядное сходство было, и паспорт как раз на имя Воллэса...
ШЕФ. Английский посол заявил протест. Арестованный оказался ни больше ни меньше как секретарем английского посольства сэром Воллэсом...
ГЕНЕРАЛ. Случай весьма прискорбный.
ШЕФ. История попадет в газеты. Воображаю, как будут потешаться российские почитатели доктора Маркса. К числу их относится и этот злющий господин...
ГЕНЕРАЛ. Щедрин? Он у нас под надзором.
ШЕФ. Кто у кого под надзором — он у нас или мы у него, — это будущее покажет...
ГЕНЕРАЛ. Все понимаю, ваше высокопревосходительство... Но согласитесь — во всяком деле бывают издержки... Даже на удочку не сразу нужную рыбу поймаешь... Это не значит, что вообще не надо удить...
ШЕФ. Пока вы удите, Маркс уже здесь.
ГЕНЕРАЛ. Не может того быть, ваше высокопревосходительство.
ШЕФ. Отчего же не может, если вы сами его дожидаетесь? Имею вам сообщить: Маркс уже проник в наши пределы и ведет свою пропаганду.
ГЕНЕРАЛ. Помилуйте, где же это, ваше высокопревосходительство? Я бы знал...
ШЕФ. Вот именно — проворонили! Среди рабочих Нижегородского промышленного района.
ГЕНЕРАЛ. Все же не верится...
ШЕФ. И напрасно. Он уже арестован. И я с ним разговаривал.
ГЕНЕРАЛ. Я крайне смущен, ваше высокопревосходительство. Позвольте только еще слово... Уверены ли вы, что беседовали именно с Марксом? У меня с собой последний его портрет. Соизволите взглянуть на диапозитив?..
ШЕФ. Что ж, покажите.
Генерал подходит к волшебному фонарю, вставляет диапозитив в деревянной рамке и проецирует на стену портрет Маркса.
ГЕНЕРАЛ.. Вот он, Карл Маркс, ваше высокопревосходительство...
Шеф звонит в колокольчик, дверь открывается.
ШЕФ. Приведите сюда арестованного.
...Сейчас вы сами убедитесь, ваше превосходительство, что я не шучу. Портрет Маркса пока выключите. В разговор не вступайте. Прошу, садитесь...
Открывается дверь, и в кабинет входит типичный молодой русский рабочий.
...Вот, полюбуйтесь, это и есть Маркс в России.
ГЕНЕРАЛ. Я молчу, ваше высокопревосходительство.
ШЕФ. Задержанный, назовите его превосходительству ваше имя, отчество, фамилию и звание.
ПЕРЧАНКИН. Имя Гавриил. По отечеству Константинов. По фамилии Перчанкин. По званию — рабочий... слесарь.
ШЕФ. Так вот, ваше превосходительство, у слесаря Гаврилы Перчанкина обнаружена при обыске эта рукопись (показывает). Перевод на русский язык брошюры о Международном товариществе рабочих... С приложением Устава Интернационала... Это первый и пока единственный известный мне случай приобщения русского рабочего человека к марксистской пропаганде...
ГЕНЕРАЛ. Достойно всяческого внимания и удивления.
ШЕФ. Ну, вот видите. А сейчас вы еще не так удивитесь. Господин Перчанкин сделал на рукописи и от себя приписку. Это ваша рука, Перчанкин?
ПЕРЧАНКИН. Доподлинно моя, ваше высокопревосходительство.
ШЕФ. Не очень разборчиво. Прочитайте сами его превосходительству, что вы тут изволили написать. (Протягивает рукопись Перчанкину.) Читайте, читайте...
ПЕРЧАНКИН. «Мы призываем всех и каждого...»
ШЕФ. Вы слышите, ваше превосходительство, — «всех и каждого»!.. Нас вы тоже призываете, Перчанкин?
ПЕРЧАНКИН. Вас?.. Нет.
ШЕФ. Отчего же?
ПЕРЧАНКИН. Я к народу обращаюсь.
ШЕФ. А мы, стало быть, не народ?
ПЕРЧАНКИН. Нет, ваше высокопревосходительство.
ШЕФ. Кто же мы тогда — иностранцы, что ли?..
Перчанкин молчит.
...Прошу ответить.
ПЕРЧАНКИН. Как вы сами себя величать приказываете, так оно и есть — «превосходительства». Что должно понимать, выше находитесь — на народе...
ШЕФ. Читайте с начала!
ПЕРЧАНКИН. «Мы призываем всех и каждого на борьбу за целостное освобождение всемирного пролетариата! Будем дружно... стремиться... чтобы интернациональная организация проникла в русский рабочий мир».
ШЕФ. Ответьте, Перчанкин: каким способом, по-вашему, интернациональная организация может проникнуть к русским людям?
ПЕРЧАНКИН. Постепенно... Не сразу ведь и Москва строилась. Тоже с одного-двух домов зачиналась.
ШЕФ. Пример не подходит. Москва росла потому, что была нужна русскому народу. А Интернационал русским людям совершенно ни к чему. Русский человек верит в бога, любит царя и свое отечество... До Маркса с его Интернационалом русскому человеку дела нет... Вы сами хоть представляете Маркса? Видали хотя бы, как он выглядит?
ПЕРЧАНКИН. Не довелось.
ШЕФ (генералу). Включите фонарь. Покажите ему его Маркса...
На стене возникает портрет Маркса.
...Взгляните, Перчанкин, — это и есть Маркс. Лицо-то какое! Не доброе ведь лицо!
ПЕРЧАНКИН. И впрямь не доброе.
ШЕФ. Вот видите.
ПЕРЧАНКИН. Для вас, ваше высокопревосходительство, не доброе... А для меня доброе... Спасибо, что показали.
ШЕФ (генералу). Выключите!.. Вот что, Перчанкин, как говорится, в семье не без урода. Вы, я вижу, и есть такой урод в нашей русской семье. Изменник пользе своего отечества.
ПЕРЧАНКИН. Ни в жисть! Что под пользой отечества понимать — в этом и вопрос.
ШЕФ. Сначала ответьте на вопрос попроще: от кого вы получили сочинения Маркса?
ПЕРЧАНКИН. Вот этого не упомнил.
ШЕФ. Придется вспомнить.
ПЕРЧАНКИН. Не смогу!
ШЕФ. Заставим!
ПЕРЧАНКИН. Не надейтесь, ваше высокопревосходительство, — не вспомню.
ШЕФ. Вот как! Что ж... Как там у вас, Перчанкин, в брошюре написано — «пролетариям нечего терять, кроме своих цепей»?
ПЕРЧАНКИН. Доподлинно так... «приобретут же они весь мир!».
ШЕФ. Это Маркс вам так внушает. А будет как раз наоборот. Был у вас целый мир: бескрайние поля, березки, чистое небо, родной дом... И все это вы потеряете. А что приобретете?
ПЕРЧАНКИН. Цепи.
ШЕФ. Вот так-то: хотели приобрести мир и потерять цепи, а потеряете мир и приобретете цепи. Вот она какая разница-то между пропагандой и действительностью.
ПЕРЧАНКИН. Я и раньше знал, на что иду, ваше высокопревосходительство.
ШЕФ. Ну вот и идите. (Звонит в колокольчик.) Идите!
Дверь отворяется, Перчанкин идет к двери.
ПЕРЧАНКИН. Только и вы не обижайтесь, ваше высокопревосходительство.
ШЕФ. Что еще?
ПЕРЧАНКИН. Когда мы наши цепи все-таки потеряем — вы их найдете.
ШЕФ. Идите!
Перчанкин выходит, дверь закрывается.
...Видали, какой «стружок» приплыл к нам из-под Нижня Новгорода?! Это вам не Стенька Разин, не крестьянский бунт, а многажды опаснее!
ГЕНЕРАЛ. Таких, слава богу, единицы.
ШЕФ. Не сразу и Москва строилась — это он правильно говорит... Надеюсь, вы поняли теперь, ваше превосходительство: неудовлетворительность действий ваших не в ошибочности отдельных мер, а в ошибочности доктрины... Вот вы ловите Маркса. А ловить надо его идеи. Вы убедились — они уже здесь. Уже проникают. Уже подбираются к русскому рабочему человеку... А мы видели, что такое идеи Интернационала, охватившие рабочий народ. Не забывайте, Христа ради, Парижской коммуны!
ГЕНЕРАЛ. Свежа память, ваше высокопревосходительство... Однако же, как пресекать опасные мысли, ежели не ловить их носителей?
ШЕФ. Кто сказал не ловить? Ловить! Только вдесятеро, во сто крат больше! На нас же мор идет. Эпидемия! Смертоносное поветрие... Как ограждались от чумы в прошлые времена? Поучительно вспомнить, ваше превосходительство! Где хоть один человек заболеет — сжигают всю деревню. Перекинется болезнь за околицу — палят дома во всей волости. Людей в лес, в землянки. Кругом засеки, завалы, стража... Так вот! Это досконально к нам отношение имеет! Все поставить на ноги! Не миндальничать! Мира с крамолой быть не может. Обыски повальные! Аресты повальные! Возвести новые тюрьмы, пересылки, централы! Восстановить в Шлиссельбургской крепости государеву каторжную тюрьму! Сегодня же! Сейчас же! Сию минуту передать повсюду строжайшие приказы! Прошу немедленно отправиться на телеграф! Вот так надо встречать идеи!

Затемнение

2016-01-26 в 08:37 

Кибальчиш
Нельзя уставать, товарищи, - отряд не закончил войну
Слышен стук телеграфных аппаратов. Стук телеграфа переходит в другой, более глухой... И мы видим камеру в Шлиссельбургской государевой тюрьме. Стены черные, потолок серебристый — раскраска под катафалк. Кровать привинчена к стене. Стол и сиденье откинуты от стены. В камере — узник. Он одет с серую куртку с черными рукавами, на голове шапка с черным крестом. На спине — черный туз. Он в очках. У него седеющая борода. Это — Герман Александрович Лопатин. Он прильнул к стене у пола и вслушивается в стук из нижней камеры, повторяя принимаемый им текст.
ЛОПАТИН. «Кто вы? Кто вы?» (Стучит в ответ.) «Я Гер-ман Ло-па-тин»...
Снова слышен стук. Лопатин «читает», произнося принимаемый текст.
«...По-кон-чил само-у-бий-ством за-клю-ченный Михаил Грачевский, быв-ший член ис-пол-ко-ма пар-тии... «На-род-на-я воля». (Встает, снимает шапку.) Еще один замучен... Скольких уже нет! Скольких нет! Да и я уже пять лет как в могиле... Жива только память... Одна память... Да и она хранит столько горьких страниц.
Слышатся звуки рояля... Играют Шопена.
...Это было совсем будто вчера. Как я спешил в этот день... Как спешил... Я так спешил к вам, Тусси.
Он делает шаг вперед, на лице его радостная улыбка... И мы видим то, что видит в этот момент его память, — женщину-брюнетку, примерно 28-ми лет, — Элеонору (Тусси) Маркс.
ЭЛЕОНОРА. Герман! Как хорошо, что я снова вижу вас! Мы все так боялись за вашу жизнь... Вы нисколько не изменились за годы нового отсутствия.
ЛОПАТИН. Все позади, Тусси! Я снова здесь... Вам не к лицу плакать. Маркс всегда говорит: моя дочь по всем замашкам с детства похожа на мальчика и лишь случайно родилась девочкой... Ну, успокойтесь же... Помните — вы не плакали, когда я первый раз вернулся из Сибири... А ведь тогда вы были еще юная девушка. Вы с Марксом тогда кружились и плясали, взявшись за руки... Я так счастлив, что снова здесь... Я ведь здесь, с вами, не с этой минуты, а раньше, раньше! Как только перешел границу, я уже почувствовал себя здесь, в Лондоне, с вами, милая Тусси, со всей вашей семьей, с Марксом... Это было?.. Скажу вам точно... Четырнадцатого марта... Мне кажется, я навсегда запомню этот день — четырнадцатое марта тысяча восемьсот восемьдесят третьего года.
ЭЛЕОНОРА. В этот самый день он умер...
ЛОПАТИН. Умер? Кто?
ЭЛЕОНОРА. Отец.
ЛОПАТИН. Мне так горько... Тусси. Значит, всего несколько дней... всего несколько дней задержки лишили меня радости еще хоть раз в жизни обнять этого человека, которого я любил как друга, уважал как учителя и почитал как отца.
ЭЛЕОНОРА. Мы получили много венков и телеграмм из России... Маркс очень верил в русскую революцию... Фотографию вашего Чернышевского он всегда имел перед глазами. И вас, Герман, он искренне любил. Отец часто говорил о вас: «Немногих людей я так люблю и уважаю, как его...»
ЛОПАТИН. Такого отношения Маркса я не заслужил... Я еще мало сделал для революции... А в ушах у меня постоянно звучат слова Маркса: «Философы до сих пор только объясняли мир. Задача состоит в том, чтобы его переделать». Я должен вернуться в Россию.
ЭЛЕОНОРА. Я понимаю, что не удержу вас. У меня тяжелое предчувствие, Герман... Но я не хочу отчаиваться... Вы к нам так часто возвращались... Надеюсь — вернетесь и на этот раз... Вы ведь не забудете, какими мы были друзьями, и, значит, будете чувствовать, с каким нетерпением я буду ждать малейшего известия...
ЛОПАТИН. Я буду вспоминать о вас везде... Что бы со мной ни случилось... Сыграйте мне что-нибудь, Тусси, прошу вас. Что-нибудь из того, что играли, когда мы все собирались вместе...
Элеонора исчезает. Из соседней комнаты слышны звуки рояля. Элеонора играет Шопена.
ЛОПАТИН. Я приехал к нему за советом... Что делать? (Задумчиво.) Что делать?.. Но Маркса больше нет... Я возвращаюсь в Россию...
Гремит засов. Обрывается музыка. В камеру входит жандармский генерал. Мы узнаем того, который докладывал шефу жандармов о Марксе. Лопатин не оборачивается.
ГЕНЕРАЛ. Здравствуйте, Лопатин.
ЛОПАТИН. ...Я возвращаюсь в Россию.
ГЕНЕРАЛ. Что это с вами?
Лопатин оборачивается и встает.
ЛОПАТИН. Здравия желаю. Чему обязан?
ГЕНЕРАЛ. Инспекция... Имеете жалобы, претензии?
Лопатин молчит.
...Не желаете разговаривать... А ведь мы с вами знакомы. Помните, вас тогда, в восемьдесят четвертом, привезли прямо ко мне. Тепленького.
ЛОПАТИН. Помню. Но к чему этот разговор?
ГЕНЕРАЛ. Согласитесь — судьба ваша невольно наводит на размышления. Досадно за вас. Отец — действительный тайный советник... Сам профессор Менделеев большой талант в вас находил... Могли стать крупным ученым... Но вы избрали себе другой путь. И что же? Столько усилий, столько риска. И все зря.
ЛОПАТИН. Так ли уж зря?
ГЕНЕРАЛ. А вы сами посудите. По результатам. Герман Александрович, вы ведь хорошо знаете сочинения Маркса... «Капитал» переводили... Так вот, сделайте милость, просветите меня: доподлинно ли Карл Маркс утверждал, будто центр революционного движения перемещается в Россию?
ЛОПАТИН. Доподлинно.
ГЕНЕРАЛ. Пожалуй, оно так и есть... Требуется, однако, небольшое уточнение: не вообще в Россию, а сюда, в Шлиссельбург. В государеву тюрьму. Здесь он теперь как раз и находится — «центр революционного движения». И отсюда он уже никуда не переместится. Отсюда даже вы не убежите, Лопатин!
ЛОПАТИН. Я не строю иллюзий о своем положении.
ГЕНЕРАЛ. И освободить вас отсюда может только смерть.
ЛОПАТИН. Или революция.
ГЕНЕРАЛ. Все-таки надеетесь? Ну-ну! Многие надеялись, что доживут... Чернышевский вот тоже надеялся...
ЛОПАТИН (взволнованно). Что вы сказали?
ГЕНЕРАЛ. Я говорю — Чернышевский тоже надеялся, что доживет...
ЛОПАТИН (склоняет голову, снимает шапку). Прощайте, Николай Гаврилович... (Громко.) Вот вы и замучили одного из самых талантливых русских людей, одного из самых честных граждан, одно из самых горячих сердец, которые бились когда-либо любовью к своей родине! Палачи! Палачи!
ГЕНЕРАЛ. Ну, зачем же так невежливо, Герман Александрович? Палачи... Работа есть работа. И в каждой профессии есть своя гордость... Я горжусь тем, что мы покончили с революционерами.
ЛОПАТИН (с иронией). Покончили?
ГЕНЕРАЛ. Именно так, Лопатин... Ну-ка — где она теперь, ваша громкая партия? И название-то у нее было громкое — «Народная воля». И дела-то были громкие — государя убили (крестится), шефа моего убили. Царствие ему небесное. Всю Россию сановную в страхе держали... Так где она теперь, эта громкая партия? Справились. Покончили. Нет ее.
ЛОПАТИН. Полагаю — история на этом не остановится.
ГЕНЕРАЛ. Ну еще бы! Диалектика. Знаю, Герман Александрович. Читал. То, что рождается, — развивается... Затем гибнет... Затем снова возрождается на новой основе... Все это сочинил господин Гегель. Затем господин Маркс перевернул его диалектику с головы на ноги. Затем господин Энгельс все это превратил из утопии в науку. Ну, а господин Лопатин решил применить диалектику на практике — возродить партию «Народная воля» на новой основе или, как он изволил писать, «превратить ее из партии заговорщиков в партию борьбы масс». Как все стройно. Как все складно. А что вышло?! История, говорите, не остановится... А чему она учит, история-то? Эх вы! Мало ли вас было за долгие века, различных ниспровергателей, сотрясателей основ! И что же? Порядок всегда брал верх. Особливо у нас, в России... Честь имею.
Генерал уходит. Дверь закрывается.
ЛОПАТИН. Освободить меня может только смерть... или революция. Истории осталось сделать один шаг до русской революции. И она его сделает. Хватит ли жизни, чтобы дожить до свободы?!

Затемнение

Музыкальная пауза. И сразу же лучи света одного за другим выхватывают из темноты главных героев пьесы.

БУОНАРРОТИ. Вековая идея социального равенства людей жива! Идеи не умирают!
ОУЭН. Я вижу общество, основанное на свободном труде... Я вижу!
СЕН-СИМОН. В нем расцветут все способности, все таланты.
ФУРЬЕ. Человек переродится — станет чище, благороднее, красивее.
ТОМАС МОР. К разумному порядку придут все государства. Я твердо в это верю.
ГЕРЦЕН. Прощай, отходящий мир... О потомство, какая участь ожидает тебя?!
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Будущее светло и прекрасно. Надо работать для него. Надо приближать будущее.
БАБЕФ. Пусть наше мужество послужит сигналом к пробуждению народов. Пусть народы поднимутся на последний, решительный бой!
ПЕРЧАНКИН. Мы призываем всех и каждого на борьбу за целостное освобождение всемирного пролетариата!
КАМПАНЕЛЛА. Люди, которым выпадет счастье встать на путь новой жизни, будут непобедимы!
ЛОПАТИН. Философы до сих пор только объясняли мир — задача состоит в том, чтобы его переделать!
Пауза, и мы слышим молодой голос, к которому прислушиваются все, кто находится на сцене.
ГОЛОС. Дорогая мамочка!.. Село Шушенское стоит у реки... Жизнь моя здесь проходит однообразно. День ото дня отличается лишь тем, что сегодня читаешь одну книгу, завтра — другую; сегодня идешь гулять направо из села, завтра — налево... Очень нужны книги... особенно по философии... Дорогая мамочка, пришли мне, пожалуйста, книг... Как можно больше книг!

2016-01-26 в 12:51 

М-Воронин
Верить можно только в невероятное. Остальное само собой разумеется. (Жильбер Сесборн)
Антон и Митька и тов. Форстеры, спасибо! Нравятся мне такие литературные вещи.

2016-01-28 в 09:27 

Marty Larny
Я уже забыл вопрос, но, думаю, ответил на него
паспорт как раз на имя Воллэса... Звучит почти как "Воланда" )
Хорошая вещь, право! Особенно посещение Николаем Палкиным колонии Оуэна и разговор шефа 3-го отделения с генералами.

2016-01-28 в 10:40 

Nataly Red Rose
Свобода начинается с иронии
"Кампанелла" и "Колокол" Герцена... Интересное совпадение, кстати.
Начинаю готовить постановку в коллеже, даже тексты сокращать не буду!!!

URL
2016-01-28 в 20:21 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
Начинаю тоже готовить постановку к 22 апреля. Не знаю, где набрать столько актеров, мальчиков в школьном театре всегда меньше, чем девочек, но все равно поставлю!

2016-01-28 в 20:27 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
С-Нежана, роли Бабефа, Чернышевского, Бонапарта в первом эпизоде, Оуэна-младшего вполне можно поручить девочкам!

2016-01-29 в 10:58 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
Eh voila, да, на самом деле меня это не настолько смущает, чтобы от замысла отказаться )

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Vive Liberta

главная