Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
16:53 

XV. Отрывок из рукописи, под заглавием Теория честолюбия. Глава о характере

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
1. Каким бы правилам мудрости вы не следовали, какое бы место ни занимали в мире, всегда и везде будете увлекаемы безрассудностью людей, покорны самовластному мнению, гонимы насилием, опутаны коварством, очернены завистью, осмеяны женщинами и мужчинами, похожими на женщин, обвиты пеленами глупых, но в порядке природы и общества почтенных тиранов. Итак сохраните в душе своей жажду бессмертия: — лучше страдать и даже погибнуть со славою на поприще великом, нежели беспрестанно чувствовать боль от уязвления комаров в уголку земли, неизвестном и темном.
2. Переноситься к прошедшему, устремляться в будущее, чувствовать и мыслить всегда и везде — такое обширное существование превосходнее оного ничтожного чувства, которое привязывает скупого или сластолюбца к тленным предметам надежд его, и держит его согбенным над точкою времени и пространства.
3. Знай самого себя — и силу свою и слабость; делай сам, что можешь сделать с успехом, а то, к чему неспособен, заставляй делать других, имеющих недостающую тебе способность, узнав наперед, друзья ли они твои по сердцу, или по выгоде.
4. Болтливость и постоянство — две вещи, одна другой совершенно противные. Обдумай намерение свое в молчании — тогда оно обнаружится в действии; если же оно на словах, то ветер унесет и волю твою вместе с словами.
5. Люди, которых ремесло быть умным, не имеют довольно решимости, чтобы сохранить намерения свои во глубине души до минуты исполнения: они в беспрестанном беспокойстве; для них необходимо обнаружить свою плодовитость. Они подобны женщинам, которые дают вам чувствовать, что имеют на сердце тайну, его обременяющую, и хвалятся своим бременем. Им противоречат, над ними смеются — и все их замыслы мало-помалу уничтожаются.
6. Хотите ли предохранить свои характер от изменения и защитить намерения свои от переменчивого влияния вашей крови, иногда более, иногда менее воспламененной — обдумайте сколь можно лучше план свой, как в отношении к настоящему, так и в отношении к будущему; напишите его собственно для себя ясным и простым слогом, потом начинайте действовать, следуйте своему предписанию, и исполняйте в назначенное время все то, что вы самому себе назначили в это время исполнить.
7. Человек, избирающей великую цель, говорит: стой солнце! и одним словом уничтожает он все перемены, производимые солнечным ходом. Но в тридцать лет сия неподвижность опасна: одни только многократные неудачи в выборе цели могут познакомить вас с настоящею целью.
8. Холодная дерзость — произведение расчета. Чтоб полагаться на мужество свое в нужде, надлежит предпринять и расположить весь план своих действий в минуту холодности, когда находишь в самом себе превосходство рассудка перед своими врагами; если же твой героизм одно произведение страсти — то что будет с тобою, когда утратишь сию страсть, единственную всему причину?
9. Хочешь ли быть и казаться исполином по уму и сердцу? Помести себя в круге великом — вещей, времени, места и людей: люди, несмотря на зависть, грызущую сердца их, любят находить в других то величие, какого в самих себе не находят.
10. Итак, убегай малого, стремись к великому.
11. Упорство и уединение — два источника необыкновенного.
12. Общество исцеляет от гордости, уединение исцеляет от тщеславия.
13. В душе твоей поселяется некоторая праздная, посторонняя забота — ослабь на время свое напряжение, предайся на время даже беспечности, потом, ободрившись новым мужественным взглядом на свою великую цель — возбуди себя сильным потрясением и возвысься.
14. Присутствие силы дружественной делает сильными, а силы враждебной делает слабым; присутствие слабости дружественной делает добрым, а слабости враждебной делает гордым.
15. Человек не иначе может быть велик в собственных глазах, как только по мере того уважения, которое к самому себе имеет: итак, избегай роли посредственной и общества людей, смотрящих на все с презрением — ты подвергаешься опасности им поверить.
16. Имея в руках все средства делать зло, чтобы же иметь нужды прибегать к сим средствам, но быть напротив смелым, ясным, тихим и благодетельным по одному чувству могущества,

Эро-Сешель

"Вестник Европы". 1809 год, № 8. Переведено, наверное, Ник.Мих.Карамзиным
Оцифровано здесь.

@темы: товарищам, полезные ссылки, литературная республика, источники/документы, история идей, ЭРО (Мари-Жан и Сешель) /наши звезды/, Россия и Франция, Просвещение, Великая французская революция, 19 век, 18 век

Комментарии
2015-12-30 в 17:51 

Marty Larny
Я уже забыл вопрос, но, думаю, ответил на него
2015-12-30 в 18:03 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
Marty Larny, спасибо :shy: Можно еще поцитировать?

ІІ. Некоторые примечания гражданина Мишо для историков Французской революции
(1802 год, №21)
Сочинитель дурного романа, изданного под именем Магдалинина кладбища, говорит, что Людовик XVI за несколько времени до 10 августа хотел сложить с себя сан королевский; что он рассуждал о сем намерении с последним духовником своим, ирландцем Эджевортом, и в письме к нему, отданном сему аббату 11 августа господином Обье, изъявлял великое сожаление о том, что не исполнил вовремя своего намерения. Ни г. Обье, ни Эджеворт не имеют идеи о таком письме Людовика, и оба напротив того уверены, что он считал за долг свой умереть королем. Может быть автор романа слышал только следующий анекдот:
В тот день, как национальное собрание определило узнать мнение народа о свержении короля и о новой конституции, г. Обье пришел сказать о том Людовику. Королева, читая сие определение и видя ясное намерение учредить во Франции республику, спросила: «можно ли положиться на таких людей, которые вчера клялись умереть за монархию, а ныне хотят демократии?» Начался разговор между ею и принцессою Елизаветою, которая заключила его словами: «один Бог может быть нашим наставником!» Тут король, молчав несколько минут, встал и, выходя из комнаты, произнес с чувством два стиха из Альзиры:
Не стоят смертные того,
Чтоб власти пожелать над ними.
—————————
Петион был избран в мэры большинством шести тысяч семисот голосов: вот число тогдашних якобинцев в Париже! Но, к стыду добрых граждан, сии изверги действовали согласнее их, нашли способ поработить Францию и тиранствовать несколько лет.
Фабр д’Эглантин, друг Дантона и страшный якобинец, в начале августа несколько раз писал к королю и требовал тайного свидания с г. Дюбушажем, тогдашним министром морских сил. Король спросил у сего министра, знает ли он Фабра д’Эглантина? — «Знаю как автора комедий и великого якобинца; впрочем никогда не видал его». — Он желает открыть вам полезные для меня тайны, сказал Людовик. — «Если угодно Вашему Величеству, то я пошлю за ним». — В самом деле г. Дюбушаж пригласил к себе Фабра, который явился в назначенный час; начал с великим жаром хвалить короля и роялистов; рассказывал все, что замышляют якобинцы и предложил свой план, которого действие, по его уверению, могло возвратить Людовику всю прежнюю власть. Сей план состоял в том, чтобы закупить канониров и главных, так называемых друзей народа, окружить войском якобинский клуб, национальное собрание, одних взять под стражу, других убить, и проч. Фабр д’Эглантин требовал для того 5,000,000 ливров. Г. Дюбушаж донес о сем Людовику, который испугался таких жестоких средств, и не мог впрочем положиться на человека, столь известного своею ненавистью ко двору. — Многие якобинцы делали подобные предложения; но король не хотел слышать о жестоких способах.
За два месяца перед казнью Людовика никто не думал, чтобы его осудили. Самые ревностные демократы говорили, что одни свирепые безумцы могут иметь такое намерение. Но марсельский легион, вступивший в Париж, навел на всех ужас и переменил образ мыслей конвента, объявив через печатные листы, что всякий патриот должен требовать Людовиковой казни. Однако и тогда еще все думали, что его осудят не на смерть, а на изгнание. Г. Мальзерб был в сем так. уверен, что аббат Саломон, пришедший к нему 15 января, нашел его сидящим на полу среди множества ландкарт: он искал для короля надежного убежища в изгнании.
Г. Мальзерб описал процесс Людовика XVI и разговоры свои с ним; но сего манускрипта не нашли по смерти автора. У меня остался только отрывок его, который здесь сообщаю. Г. Мальзерб рассказывает:
Я спешил воспользоваться дозволением видеть короля в темнице. Он сидел за маленьким столиком и читал Тацита; встал, обнял меня, и глаза его наполнились слезами. Я плакал. Жертва ваша тем великодушнее, сказал он, что вы подвергаете опасности жизнь свою, а моей не спасете. Я старался уверить его, что для меня нет ни малой опасности, и что ему весьма легко опровергнуть все ложные обвинения. Нет, отвечал король: они хотят и могут умертвить меня. Впрочем я спокоен, и буду работать с вами так усердно, как бы мог выиграть свой процесс; мы его и в самом деле выиграем, когда память моя останется без всякого пятна.
Он каждый день работал с нами, делал выписки из актов, возражал на обвинения, писал свое оправдание, и доказывал такое присутствие духа, такое спокойствие, которое нас удивляло. Мы записывали разные мысли его. Тронше, столь холодный по своему характеру и правилам, не мог без чувства видеть геройства невинности, и кончил с усердием такое дело, которое начал с суровым равнодушием.
Дезез, написав апологию короля, прочитал ее нам. Заключение в ней было торжеством красноречия. Я и Тронше плакали. Король сказал: это надобно вымарать; я не хочу их тронуть.
Однажды, когда мы были одни, Людовик сказал: У меня лежит на сердце то, что Дезез и Транше, не будучи мне ничем обязаны, жертвуют своими трудами, временем, а может быть и жизнью: как могу заплатить им? Я ничего не имею; а если что-нибудь и откажу им, то меня верно не послушаются. — «Ваше Величество! совесть, Европа и потомство наградят их. Вы можете дать им драгоценный залог этой награды». — Какой же? — «Обнимите их!» — На другой день он прижал их к своему сердцу; они оба рыдали.
Время решения наступало. Он сказал мне: Сестра моя знает одного священника, который не давал новой присяги, и который своею неизвестностью может спастись от гонения. Вот записка о нем. Прошу вас найти и приготовить его к свиданию со мною, когда мне дадут на то позволение. Такое предложение без сомнения странно для философа: я знаю ваш образ мыслей; но если бы вы должны были страдать и умереть подобно мне, то я смело пожелал бы вам моей веры, которая гораздо утешительнее философии.
Когда, возвратясь из собрания, где мы предлагали конвенту отнестись в сем деле к народу французскому, и говорили все трое, я сказал королю, что многие люди при выходе окружили меня, уверяя, что он не будет казнен, или по крайней мере не умрет прежде их: тогда Людовик, побледнев, отвечал мне: Знаете ли их? Ради Бога возвратитесь в собрание, и скажите им, что такое намерение терзает мою душу. Я не хотел пролить ни одной капли крови и тогда, когда мог спасти им жизнь свою вместе с троном: в чем и теперь нимало не раскаиваюсь. — Я первый объявил ему осуждение его. Он сидел в темноте, оборотясь спиною к лампаде (которая горела на камине) — облокотившись на стол и закрыв обеими руками лицо свое. Приход мой вывел его из задумчивости; он взглянул на меня, встал и сказал : Два часа ищу в мыслях хотя малейшей вины своей перед французами, и теперь клянусь вам, господин Мальзерб, с душевным уверением такого человека, которому скоро надобно явиться перед Богом, что счастье народа было всегдашним и единственным желанием моего сердца.
—————————
Баррер, славный Робеспьеров оратор и член ужасного комитета народного блага, назывался прежде революции бароном Вьезак: чем иногда якобинцы упрекали его. «В 1790 году, говорит гж. Жанлис, представили мне молодого человека, который нравился своим благородным видом, легким, приятным разговором — и сей молодой человек был чудовище Баррер!» Я думаю, что натура не произвела его жестоким; в первом народном собрании он говорил всегда благоразумно и с умеренностью; но Баррер служит примером несчастного влияния боязни на слабые, робкие души. Сколько людей, рожденных совсем не кровожадными, сделались извергами, когда революция привела их в необходимость погибнуть или губить других! Не говорю, чтобы Баррер спасал тем жизнь свою: он боялся лишиться первенства между главами революции, и для того пристал к жестоким якобинцам; кричал и безумствовал не по внутреннему уверению, а единственно желая привести в забвение то, что он был некогда другой партии. Баррер пожертвовал всем, друзьями, правилами и добрым именем Робеспьеру; а наконец и Робеспьером пожертвовал боязни иметь одну судьбу с ним. Робеспьер, слушая речь его при осуждении короля, сказал: «вот человек, каких нам надобно!» Завистливый и подозрительный характер заставил его окружить себя одними слабыми, неспособными или такими людьми, которые были изменниками других партий: он не страшился совместничества первых, и мог жертвовать последними, когда хотел, не оскорбляя тем своих якобинцев. Сия дурная система погубила тирана и спасла Францию. В обстоятельствах трудных Робеспьер остался с одними глупцами, которых ревность была для него бесполезна; а другие слуги его тиранства немедленно передались к неприятелям, как скоро зашумела буря. Так поступил и Баррер. В первые дни конвента имел он славу человека с великими талантами; но тогда пышные фразы считались красноречием, и в сем роде Баррер мог назваться образцом крикунов народных; он лучше всех других умел играть мыслями и словами, говорить модным революционным языком и действовать на воображение ужасом, уверяя, что гильотина есть постель, только не очень мягкая, и что место казни есть монетный двор республики. Члены комитета презирали низость Барреровой души, но пользовались гибкостью ума его, и бросая письма генералов на стол, говорили: «ступай, великий оратор; доноси конвенту!» Никто лучше его не умел обманывать публики, вмешивать в речи свои красивых выражений, или остроумных замыслов, которые пленяли слушателей; и говоря о Вандейских ужасах или кровопролитном сражении, он всегда находил способ смешить своих добрых приятелей. Одним словом, Баррер, не имея ни вкуса, ни гения, но с воображением беспорядочным и разумом гибким мог быть главою клубных ораторов. Демагогическое красноречие обязано ему своими великими успехами; и если когда-нибудь захотят иметь революционную риторику, то надобно требовать ее от Баррера. Все писанное им после 9 термидора несносно. Те люди, которые читают книги, не разумеют красоты Баррерова слога. Революция, которая включила его наконец в число жертв своих, не дала ему времени обогатиться. Тогда как все ценится золотом, он не имеет печального утешения вкусным столом заманивать к себе снисходительных приятелей, чтобы в шумном круге их забывать гнусную роль, им игранную. Что же делает Баррер? читает за сальною свечою парижские журналы: он теперь цензор!

2015-12-30 в 18:08 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
С-Нежана, благодарю Вас; это и в самом деле премилые страницы. Пожалуй, следует время от времени вести поиски в русском интернете...

2015-12-30 в 19:43 

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
С-Нежана, о, прелесть какая!!!
Ник.Мих., конечно, сам не знает, за кого ему болеть, поэтому с анафемами МР и ББ соседствуют
Анекдот из нового собрания материалов для описания Французской революции
Королеве представляли, что большие издержки на Трианон и Сен-Клу производят ропот в жителях парижских. Она с усмешкой отвечала: «Это лягушки, которым надобно квакать».
Извлечение из переписки тайных агентов Людовика XVIII, недавно обнародованных французским правительством
Сия переписка доказывает коварство, злобу и самое безумие тех людей, которые, брались сделать контрреволюцию во Франции. Мы переведем из нее самое любопытнейшее: тайное донесение агента Преси Людовику XVIII о состоянии Франции и расположении умов в ноябре 1800.

2015-12-30 в 19:57 

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"
Да, логикой ни один либерал не отличается, и Ник.Мих. не исключение ;))))
О благотворном действии наук для Франции во время революционной войны
Кенуа, Конде, Валансьен были в руках неприятеля; Тулон сдался англичанам; многочисленные флоты окружали брега Франции и делали высадки. Внутри ужас и голод. Ла-Ванде, Лион, Марсель бунтовали. Не было ни оружия, ни пороха; напрасно республика искала в Европе союзников, которые могли бы ее наделить ими. Наконец, к увенчанию, она повиновалась анархистам, не имевшим ни плана, ни средств защиты, - искусным только в гонениях и злодействах. Все предвещало гибель Франции через несколько месяцев.
В сей крайности взяли в комитет народного блага двух новых членов (*), и поручили им военную часть. Они образовали армии, сочинили план войны, приготовили магазины.
Надежда следовала за ужасом, а победа за несчастьями: науки вышли тогда из скромной неизвестности и явились в полной славе…
План кампании, сочиненной в комитете народного блага, имел успех совершенный. Французские армии зашли в тыл к неприятелю и принудили его поспешно оставить занятые им крепости; слава и счастье вели их от завоеваний к завоеваниям.
Искусства и науки, оживленные свободой, трудились с новой деятельностью, готовили победы вне, а внутри заглаживали следы бедствий. Все способы изобретательного гения были употреблены для того, чтобы Франция могла одна противиться всей Европе и с успехом вести войну, самую ужасную и даже вечную.
Ученые, славясь такими великими делами, пользовались доверенностью неограниченной. Народ знал, что республика им обязана им спасением и бытием своим…
- - - - -
(*) Карно и Баррера.

С-Нежана, спасибо! ну, развлекалка теперь!!!

2015-12-30 в 20:08 

АиФ
Молчи так, чтобы было слышно, о чем ты умалчиваешь /Доминик Опольский/
Очень много со-временной политики, Вольтера с Руссо, а особенно мадам Жанлис ).
С-Нежана, спасибо за наводку!!!

2015-12-30 в 20:19 

Свой среди чужих...
...чужой среди своих
логикой ни один либерал не отличается, и Ник.Мих. не исключение ;))))
Это еще и потому так выглядит, что в журнале много переводов, и чаще разобраться, где говяжья печень, а где печень господина майора... извините, Швейк попутал, где заканчивается перевод и начинается редакторское, бывает трудно.
Кроме Жанлис, там Мерсье блистает ))
А еще есть Неккер и Мирабо.
Испанские и итальянские дела.

пошел дальше набивать мешки и закрома... - и я!
С-Нежана, спасибо!

2015-12-30 в 20:24 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
Краткое изображение перемен, которые претерпела религия во Франции как во время господствования ужасов, так прежде и после сей эпохи(1).
Еще в самом начале Французской революции вера, равно как и все прочее, была предметом преобразования. Тогда перемена сия имела благовидную наружность. Положено, чтобы во Франции не было господствующей веры. Дозволено свободное исповедание всех религий; чины, и достоинства могли быть раздаваемы всем без изъятия, смотря по заслугам.
Однако ж, римско-католическая вера оставалась государственною, и ее только одной служители и священники имели право получить от казны жалованье. Вследствие чего все духовные имения объявлены национальными, все монастыри уничтожены. Каждому департаменту назначено было иметь своего епископа; все епископы долженствовали быть между собою равными; священники могли быть выбираемы из народа, без папского подтверждения. Они не должны были зависеть от внешнего начальства, но считаться обыкновенными гражданами, и подобно другим присягать на верность отечеству и на повиновение законам.
Таким образом, хотя правила католической церкви остались неприкосновенными, однако ж, здание римского священноначалия столь сильно поколебалось на своем основании, что главные подпоры его едва устояли. В Риме еще не забыли о том отважном человеке(2), который на краю северной Германии сделал страшный переворот в умах, несмотря на сильные препятствия, в короткое время распространил учение свое по всей Европе, и везде множество народа обратил на свою сторону. Это случилось во время невежества; но чего надлежало ожидать в конце восемнадцатого столетия? Монтескье и Вольтеры писали, Фредерик Великий и Иосиф Второй сидели на тронах; наконец большая часть народа, состоящая из 25 миллионов человек, прилепилась к новой системе гражданского образования духовенства. Удивительно ли, что папа Пий IV возопил против вводимых новостей? Французские духовные были лишены несметных своих сокровищ, надеялись, что по восстановлении престола восстановится и жертвенник, и – отреклись произнести гражданскую клятву.
Законодательное собрание, заступив место народного собрания, после борьбы с двором, ничего столь трудного для себя не встретило, как приводить к повиновению непокорных священников. Некоторым из сих последних совесть запрещала произнести требуемую присягу; другие не хотели согласиться на это по расчетам политическим, взяли сторону двора, распространили мятеж в провинциях, и в Вандее бросили первые искры огня, который, произведши страшный пожар, многим сотням тысяч французов стоил жизни. Скоро сами священники сделались жертвою своей дерзости. Собрание определило послать их в заточение. Человеколюбивый король не хотел одобрить сего решения; но разъярившийся народ ворвался в Тюльерийский дворец, и требовал от доброго короля, чтобы он подтвердил сие строгое определение.
Это случилось 20 июня 1792 года. Через полтора месяца престол обрушился. С тех пор долго ничего не слышно было о духовенстве. Во всей Франции раздавались звуки оружия. Целый народ поднялся против внешнего неприятеля, и совсем не заботился об участии священников. Собрание занималось победами и поражениями, бранью с Горою (la montagne) и Жирондою. Когда настало правление ужаса, в то время опять начали думать о религии и о священниках.
...Чего не успели сделать хитрые затеи, то исполнила верховная власть, в половине 1793 года. Адское правительство ужаса – с помощью революционного войска и сатанинской машины, изобретенной, или лучше, вновь введенной в употребление медиком Жан-Баптистом Гильйотином – уничтожило вообще все исповедания, и каждому противящемуся угрожало казнью, как обличенному в аристократии. Свет видел уже бесчисленные примеры жестокости, неистового суеверия, которое воздвигло эшафоты для несчастных жертв своих; но зрелище свирепствующего безверия, которое имеет наружность терпимости, было совершенно новое для человеческого рода!
Нет Бога, нет провидения, нет другой жизни после смерти; религия есть обман, родившийся от боязни слабых смертных, укрепившийся от привычки, распространенный деспотами – вот в чем состояло нечестивое учение, которое яростные гонители везде проповедовали, и проповедовали с оружием в руках такому народу, который изнемогал под бременем несчастий. Правило Епикурово: «нет ничего после смерти!» сие правило, которое привело в упадок многие древние государства, было провозглашаемо с торжественными восклицаниями; сие правило – которое и в то время, когда бы оно, в самом деле, было истинно, надлежало бы всеми силами скрывать от политики(3) – старались внушать в новой республике такому народу, которому нужна была вся твердость стоической философии – что я говорю? Все утешение спасительного христианства, чтобы не пасть под игом отчаяния!
Тогда, от страха казни внезапно прекратилось торжественное поклонение существу высочайшему; церкви были затворены, или превращены в здания для других употреблений. На площадях читали слова: «Смерть есть вечный сон». Безрассудные правители определили покланяться разуму, в лице молодой сомнительного целомудрия девки, которую торжественно водили по городу. В честь ее пели гимны, ласкали ее разными способами, и сами не понимали, что означало сие игрище.
В то самое время, когда сим образом заняты были чувства грубого народа, Франция находилась в ужасной противоположности с разумом. Никогда не поверит потомство, какие бедствия потерпело человечество от 31 мая 1793 по 28 июня 1794 года, в правлении безбожных тиранов. История сего времени есть история убийств и разбоев. У несчастных отнимали имение и жизнь; но этого не довольно: надобно было еще заставить их принять учение, что нет Бога, и что смерть есть вечный сон!
Некоторые духовные – какое зрелище! – явились в последний раз в церковном облачении, не для того, чтобы защищать веру – нет! Для того, чтобы торжественно отректись от нее, признаться в прежнем своем неразумии, в лицемерстве и обманах! Сам аббат Сиес, которого молчание, по словам Мирабо, было явным несчастьем для Франции, сам Сиес явился, чего прежде никогда не делал, во всем священном облачении и с жертвенными сосудами, которые, равно как одежду, бросил на землю в конвенте.
Между тем во Франции на тысяче эшафотов лилась бесценная кровь человеческая. Десять тысяч революционных Бастилий наполнены были жертвами гильотины. Несчастье и отчаяние начертаны были на лице каждого. Одна злоба торжествовала.
Вдруг первый палач французский провозгласил себя первосвященником деизма. Мрачный, недоверчивый злодей Робеспьер, точный образ императора Тиберия, против всякого ожидания, объявил войну атеизму, не почитая себя в безопасности под его покровом. По его повелению главный апостол сего нечестивого учения лишился головы на гильотине. Имея в виду только собственную пользу, он и в сем случае хотел приобрести славу тем, что первый излил бальзам веры естественной на раны сердца, растерзанного им же самим и его сообщниками. Есть существо верховное, справедливое; душа человеческая бессмертна – вот две главные статьи, предложенные от него народному собранию, и сие собрание, которое было не иное что, как совет нового Тиберия, немедленно одобрило его предложение. В 8 день июня 1794 года во всей Франции отправлено было торжество в честь существа всех существ. Сам правитель и председатель народного собрания устроил порядок празднества. Бедный народ несколько ободрился; ему обратно отдали его Бога(4).
Между тем черные тучи собирались над головою тирана. Грянул гром, и Робеспьер погиб 20 июля. Тщетно старался он самоубийством спастись от поносной казни. Он пострадал на месте бесчестия, на том самом месте, где многие невинно страдали по его велению. «Робеспьер! есть существо верховное, справедливое!» Сие слова ужасные возглашены были одним жандармом, в то время, когда влекли на эшафот чудовище, и потом когда он плавал в крови своей.
С низвержения тирана Робеспьера начинается новая эпоха в истории богослужения, и вообще революции французского народа. Каждому опять позволено по своему исповеданию торжественно покланяться вездесущему.
Во Франции гонение за веру имело те же следствия, какие во все времена и во всех странах света. Изуверство во многих местах пустило свои корни, и теперь начало показываться. Явилось несколько обществ под разными таинственными наименованиями и с разными таинственными обрядами; одно называлось Обществом Иисусовым, другое Обществом Солнца, и иные тому подобные.
Тщетно народное собрание старалось чистое богопочитание или естественную веру сделать господствующею религией. Народу нужно было совсем другое; он обратился к прежнему своему исповеданию. Некоторые духовные особы, как то красноречивый депутат Грегоар, старались доказать, что католицизм нимало не был противен нововведенной свободе гражданской. Он и другие епископы разослали к чадам церкви пастырские увещания и утверждали их в вере и постоянстве. Некоторые журналисты, пользуясь свободою книгопечатания, вступились за прежнюю религию, и защищали воскресенье от нападков почитателей Декады. Словом, большие и малые из класса верующих людей пошли по следам католических своих прародителей; но люди хорошего тона остались такими, какими были прежде и какими всегда будут.
Я не намерен описывать здесь, что в последствии времени сделал Бонапарте, в рассуждении обеих главных религий, католической и протестантской. Извещение государственного секретаря Порталиса, который в узаконениях по сему предмету имел деятельнейшее участие, у всех еще в свежей памяти; о нем разные были суждения. Бумаги, относящиеся, к сей важной материи, собраны и напечатаны в Лейдене 1802 года под названием: Retablissement de la Religion en France, Восстановление веры во Франции.
- - - - -
(1) Статья сия сочинена на голландском языке; мы перевели ее из немецкого журнала: Der Freimùthige. Изд.
(2) Лютера
(3) Вольтер сказал справедливо: «Если бы не было Бога, то надлежало бы Его выдумать».
(4) «Можем ли – говорил Месье в пятисотом совете 7 мая 1796 года – не заставив опять смеяться все нации, можем ли вспомнить о декрете, по силе которого вселенная получила обратно своего Создателя!» Вся речь г-на Мерсье достойна чтения. Она помещена в Архенг. Минерве на 1796 год. См. месяц август.

2015-12-30 в 20:35 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
2015-12-30 в 20:56 

Marty Larny
Я уже забыл вопрос, но, думаю, ответил на него
Нечто о Ривароле
Ривароль, французский автор, известный в республике словесности по прекрасному переводу Данте, Рассуждению о всеобщем употреблении французского языка, мелкому лексикону великих мужей и по многим другим произведениям, был одарен большим остроумием. По мнению французов в уме Ривароля была и сила Монтескье, и пылкость Дидерота, и тонкость Фонтенеля, и острая живость Пирона. Язык и перо его были едки. Его сатирический лексикон великих мужей сделал многих ему врагами. Он умер на 47 году жизни; сия безвременная смерть не дала ему кончить некоторых сочинений, которые утвердили бы еще более славу его имени. Выберем здесь из книги, вышедшей в Париже под названием Дух Ривароля, некоторые мысли его острые слова и анекдоты из его жизни.
Животное, наслаждающееся свободой, бежит утолить жажду в ручье, который не притек бы к нему, тогда как реки и моря поднимаются влажными парами, и преображенные в дождевые облака, орошают растение жаждущее, но прикованное к земле и ждущее к себе дождя. Человеку, одаренному неограниченною свободою и деятельною промышленностью, природа должна была приготовить одни только материалы. Закрытая завесою полупрозрачною, она и прячет от него, а вместе и обнаруживает пред ним дары своей благости. Итак, самим нам было суждено предузнать плодородие земли в употреблении ее металлов, вызвать из каменоломни здания и грады, истребовать от стад одежду, от лесов корабли, от магнита ключ морей; самим нам было предоставлено похитить песок у ветров, его развевающих, и сотворив из него стекло, обратить взоры наши на состав неприметного насекомого, или употребить его на открытие новых небес.
Человеку уединенному прилично иметь место в одной натуральной истории, и то еще в числе феноменов.
Печатание артиллерия мыслей.
Людей не надобно считать ни овцами, ни львами, а смесью тех и других. Тиран, усматривающий в них одну подлую покорность первых, и философ одну жестокую неукротимость последних, равно безрассудны и виновны.
Память всегда готова к услугам сердца.
Немного философии отдаляет от религии, много философии сближает с ней.
Критик, скупой на время, ищет пятен в Расине, а красот в Кребильоне.
Монтескье теряется часто во множестве облаков, его окружающих; но частые молнии спасают его.
Чтоб в литературе достигнуть до чего-нибудь нового, надобно переставлять выражения, а в философии переставлять мысли.
В свете мы видим вообще более ума, нежели дарований: общество богато умными людьми, а бедно людьми с истинными дарованиями.
В больших городах невинность последняя добыча порока.
Зависть, которая шумит и кричит, всегда неосторожна: страшитесь одной молчаливой.
История отнимает всяких мужей у забвения, сего безмолвного и жестокого тирана, следующего вблизи за славою и пожирающего в глазах ее достойнейших ее любимцев.
Делиль, в поэме Сады, занимаясь судьбою каждого стиха, не думал о жребии целого творения.
Ничто так часто не бывает в отсутствии, как присутствие ума.
Мирабо на все готов для денег, даже и на доброе дело.
Читать Барема, слушать Арно и дурно обедать: вот то, чего я желаю своим врагам.
Сын Бюфона есть беднейшая статья в натуральной истории отца.
Единственный великий муж, оставшийся ныне в Европе после смерти Фридриха Второго, есть необычайная Жена, управляющая Россиею.
Кондорсет пишет опиумом на свинцовых листах.
Суд нравственности ужаснее суда законов. Первая требует не только чтобы мы избегали зла, но чтоб мы делали и добро; чтоб мы не только казались, но и на деле были добродетельны, ибо она ссылается не на общее уважение, которое можно легко похитить, но на собственное, которое вас иногда не обманывает.
Мы никогда так много не плачем. как в возрасте надежд; но однажды их потерявши, уже на все смотрим сухим оком.
Всякий возвышающийся человек уединяется, и можно сравнить иерархию умов с пирамидою. Камни, находящиеся ближе к фундаменту, отвечают пространнейшему кругу и имеют много равных себе; но чем более идешь вверх, тем более круг уменьшается, и наконец вышний камень, оканчивающий пирамиду, не принадлежит ни к которому кругу: он один.
Природа гремит в ушах ученых людей тогда, как едва журчит в ушах светских».
Однажды за ужином в Гамбурге Ривароль заметил, что несколько из присутствующих старались понять острое слово, вырвавшееся у него между многими другими: смотри, сказал он французу, сидящему подле него, немцы делают сбор, чтобы понять и истолковать шутку.
Какой-то дурак хвастался перед ним, что он говорит на четырех языках. Поздравляю вас! сказал Ривароль: вы имеете всегда четыре слова для одной мысли!
Некто прочитал ему длинное и скучное сравнение Корнеля с Расином. Ваше сравнение прекрасно писано, но оно немного долговато, и я вам советовал бы сказать просто: одного звали Петром Корнелем, а другого Иваном Расином.
Аббат Беливиер просил у него эпиграф для нового какого-то своего творения. К сожалению, могу вам служить одною только эпитафиею — отвечал Ривароль.
Ривароль не уважал Флориановых дарований. Однажды встретив его на улице с большой кипой бумаг в кармане, сказал он ему: Ах! милостивый государь, если бы вас не знали, то вы бы верно бы ли обкрадены,
Он говорил об аббате Вонсене, творце многих надгробных речей: Никогда так сильно не чувствуешь ничтожности человека, как в прозе сего оратора,
Его эпиграммы делают честь его сердцу, сказал он однажды о каком-то неколком остроумце.

В

2015-12-31 в 09:13 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Как забавно! Спасибо, гражданка С-Нежана!
логикой ни один либерал не отличается, и Ник.Мих. не исключение ;)))) Это еще и потому так выглядит, что в журнале много переводов, и чаще разобраться, где заканчивается перевод и начинается редакторское, бывает трудно.
Свой среди чужих..., мне показалось, Никола Карамзин это делал отчасти и нарочно...

2015-12-31 в 21:43 

Maria-S
"Я очень близок к решению, - ответил Вильгельм, - только не знаю, к которому"
всегда и везде будете... осмеяны женщинами и мужчинами, похожими на женщин
Фи, Мари-Жан, вот не ожидала такого глупого шовинизма... :down:

2015-12-31 в 22:14 

Marty Larny
Я уже забыл вопрос, но, думаю, ответил на него
Maria-S, да тут много и "стоицизма", и "ницшеанства" до собственно "ницшеанства", но ничего из этого в дело не пошло, как кажется.

2016-01-01 в 09:41 

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
Относительно Жозефа-Франсуа Мишо, коего переводит нам Ник.Мих.

(19.06.1767, la Biolle, Савойя, - 30.09.1839, Passy)
Годы террора он благополучно пережил, изъявляя свою лояльность "изуверам-якобинцам": «Ah ! si jamais des rois et de la tyrannie, Mon cœur subit le joug impie...». После 9 термидора стал сотрудником "Ла Котидьен", пророялистской газеты. После вандемьерского мятежа, в котором он, очевидно, принял непосредственное участие, его арестовали, но каким-то образом (подкуп конвоя?) он сбежал. Пересидел в Швейцарии самое грозное время, потом вернулся, слегка фрондировал против консулата, но после 1804 года становился все более лояльным к Бонапарту, а в 1810 году разродился дифирамбами по случаю рождения "Римского короля". Вот что собой представляет сей историк - и какова цена его заметкам.
P.S. Ах да, при реставрации его избрали во Французскую академию. Интересно, найдется такое существо, именем которого Французская академия не замаралась? Лакретель, Дюпен, Кювийе-Флери... :facepalm2:

2016-01-01 в 20:26 

Я и моя собака
Истинно мягкими могут быть только люди с твердым характером /Лабрюйер/
С-Нежана, спасибо за найденный клад ).

Относительно Жозефа-Франсуа Мишо найдется такое существо, именем которого Французская академия не замаралась?
Capra Milana, Французская академия ни в меньшей степени идеологическое учреждение, чем АН СССР (только с другим знаком). Странно, а может, и не странно, то, что, например, Карлейль, чужестранец, выказал гораздо больше понимания и сочувствия к ВФР, чем соотечественники вроде Мишо.

В эпоху, когда Н.М.Карамзин издавал журнал, у него и выбора не было для перевода и источников. Вплоть до выхода в свет книги Буонарроти (это я так предполагаю), историография ВФР была исключительно "черной". Но сам он интуитивно тянется к этой эпохе, к ее деятелям, и сквозь привитые ему предрассудки что-то неясно прозревает.

2016-01-01 в 20:32 

Я и моя собака
Истинно мягкими могут быть только люди с твердым характером /Лабрюйер/
всегда и везде будете... осмеяны женщинами и мужчинами, похожими на женщин
Фи, Мари-Жан, вот не ожидала такого глупого шовинизма... :down:

Maria-S, наверное, он судил на основании знакомства с Марией-Антуанеттой, дамой Сент-Амарант, кузиной Полиньяк, принцессой Ламбаль. Гражданки Теруань, Ролан, Лакомб, Керальо появились в поле его зрения позже.

тут много и "стоицизма", и "ницшеанства" до собственно "ницшеанства", но ничего из этого в дело не пошло, как кажется.
Marty Larny, стоицизма или стоицистского позерства - да. Про "ницшеанство" не знаю. Но мне кажется, в дело кое-что пошло. Эро использовал разные возможности, старался, чтобы играть ответственную роль в политике.

2016-01-03 в 21:54 

Martine Gabrielle
Истине самой по себе свойственна неотразимая притягательность... но одним лишь дуракам даровали боги умение говорить правду, никого не оскорбляя
С-Нежана, большое спасибо! *положу, как конфеты в сахарницу, и буду по одной таскать, наслаждаться )))*
Н.М.Карамзин не совсем либерал, или нетрадиционный либерал. Идея диктатуры его очень интересовала, хотя бы в теории. И соглашаюсь с Я и моя собака, В эпоху, когда Н.М.Карамзин издавал журнал, у него и выбора не было для перевода и источников.

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Vive Liberta

главная