Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
17:09 

некоторые происшествия средины Жерминаля

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле

Фукье-Тенвиль смотрит на часы. Время еще есть.
Он сидит в мягком, очень удобном кресле у себя дома возле окна. Его квартира расположена прямо в Консьержери в башне Цезаря. До помещения, где проходит процесс, отсюда рукой подать – еще одна причина, по которой он может не спешить. Он только что пообедал; обед показался ему на редкость вкусным, что случалось довольно редко; его жена Мари от похвалы пошла багровыми пятнами, проговорила что-то и, счастливая, исчезла. Сейчас настроение у Фукье-Тенвиля было отличным. С удовольствием и дальше сидел бы он в этом кресле с высокой спинкой, глядя на жемчужно-серые крыши. Но не позднее, чем через полчаса, нужно быть внизу, в Трибунале, ибо процесс Дантона еще не закончен…
Этот процесс всех измучил. Особенно его, Фукье-Тенвиля. Вот и сейчас, толком не отдохнув, должен он идти вниз, продолжать эту бессмысленную и вовсе не такую уж безопасную игру; продолжить и довести наконец до финала этот процесс, который пресса, столь падкая до сенсации, уже окрестила «заговором иностранцев». Что ж, иностранцы среди подсудимых, действительно, были. Что касалось самого заговора, то многие, недоуменно оглядываясь, пожимали плечами: Дантон – заговорщик? Здесь что-то не так. И уж, конечно, лучше других истинное положение вещей было известно самому Фукье-Тенвилю.
И все же приходилось удивляться и, удивляясь, констатировать, что он, этот ясный исход, казался вовсе неясным для других.
Например, для Дантона.
Конечно, никому не хочется умирать в тридцать пять лет, Дантон не был исключением. Но он был человеком умным и не мог не понимать, что это был совсем особенный процесс и, следовательно, к нему неприменимы понятия обычного, классического судопроизводства. Дантон сам учредил в свое время этот Трибунал. Так ему ли было не знать, что здесь к чему. И все же – и вопреки здравому смыслу, и вопреки своему богатому опыту – все эти дни Дантон вел себя совершенно неразумно. Более того, он вел себя вызывающе – он оскорблял и судей, и его, Фукье-Тенвиля, он выступал, грозил, требовал. Он боролся бешено, спасая головы своих товарищей и свою собственную. Он вел себя так, будто и вправду не знал, что у суда нет иного выхода, чем смертный приговор.
И, вспоминая бурные, язвительные речи Дантона, Фукье-Тенвиль не мог не подивиться, сколько энергии просыпается в человеке, не желающем умирать. Но одновременно это его и огорчало, ибо в таком поведении полностью отсутствовала элементарная логика.
Взять хотя бы Демулена, троюродного брата. Не он ли своим «Разоблаченным Бриссо» отправил на гильотину жирондистов? И кто как не он с молчаливого одобрения Робеспьера натравил Конвент на Эбера? Разве не Камилл рукоплескал, когда повозки Сансона повезли к эшафоту добрую треть Коммуны? А ведь он знал, как слабы были позиции обвинения в этих случаях. Он знал это, как знал, конечно, и Дантон. Это были точно такие же процессы. И головы крайне левых, и головы жирондистов нужны были комитетам, чтобы удержать власть, чтобы избежать междоусобицы. Нужно было принести этих людей в жертву ради единства – и жертва была принесена.
Теперь настала очередь Дантона, ибо из всех обвиняемых страшен Конвенту мог быть он один. И вот Дантон, так много повидавший в своей жизни, предстает теперь перед всей Францией в столь неблаговидном свете – со всеми этими вызывающими речами, обращенными к трибунам, полным народа, со всеми заверениями в своей невиновности. Ничего он этим, конечно, не изменит, но ему, Фукье-Тенвилю, от этого лишние заботы.
Да, процесс определенно затягивается. Сегодняшний день уже третий. По закону государственный обвинитель имеет право потребовать у присяжных вынесения приговора по окончании трех суток. Так именно Фукье-Тенвиль и намерен поступить. Будет очень жаль, если Дантон не поймет его. Он должен понять. Ведь Дантон знает, что Фукье-Тенвиль ему не враг. Более того, они были довольно близки, не раз проводили время далеко за полночь в кабаках Пале-Рояля. Да что и говорить, Фукье-Тенвиль попросту благодарен Дантону: ведь не кто иной, как Дантон, назначил его на это место – место государственного обвинителя, а просил его об этом Демулен.
И вот оба теперь сидят на скамье подсудимых, а он, Фукье-Тенвиль, должен требовать для них смертной казни. Он искренне огорчен этим обстоятельством. И он очень хочет лишь одного: чтобы и Дантон, и Камилл поняли все правильно. Чтобы они могли отделить Фукье-Тенвиля – человека от Фукье-Тенвиля – государственного обвинителя. И чтобы, поняв это, не создавали ни себе, ни ему дополнительных трудностей.
Сейчас они эти трудности создают.
Вот почему Фукье-Тенвиль объявил перерыв в заседании Трибунала и послал доверенного человека с письмом в Конвент – просил указаний по ходу ведения процесса.
Фукье-Тенвиль недовольно ерзает в своем удобном кресле. Они большие хитрецы, там, в Конвенте. Да и в комитетах. Не так уж трудно было им единодушно проголосовать за арест Дантона, а он должен теперь выкручиваться. Но для того, чтобы соблюсти хотя бы внешнюю видимость правосудия, он должен располагать настоящими документами. Эта лиса Вадье из Комитета общественной безопасности может сколько угодно бормотать, что-де заговор уже раскрыт и только и остается, что наказать презренных заговорщиков. На присяжных подобные слова уже не действуют. Они хотят видеть доказательства.
Доказательств пока нет.
Фукье-Тенвиль по-прежнему смотрит в окно. Но он уже не замечает ничего. Он уже снова там, внизу, в зале Трибунала, по крайней мере мысленно.
Мало, слишком мало документов у обвинения; для последнего заключительного удара их может не хватить. Собственно говоря, это всего лишь доклад Сен-Жюста, построенный на очень сильных, но, увы, весьма общих обвинениях, да кое-какие улики второго сорта, вроде писем, адресованных третьим лицам, донесений агентов секретной службы и тому подобного.
Поэтому он и ждет от Конвента поддержки, быть может точных распоряжений или указаний, что ему делать.
Но Франсуа, его доверенный, все не идет.
Что ж, он подождет еще немного. В конце концов пусть и там, наверху, поломают голову. И Фукье-Тенвиль снова смотрит рассеянным взглядом в окно, где сквозь дождь расплывается нечеткий туманный Париж. «Пусть подумают», – бормочет он и решает дождаться Франсуа здесь.
Но через минуту меняет свое решение. Бессмысленно сидеть и ждать Франсуа. Да, он пойдет сейчас вниз, в зал Трибунала, – там он чувствует себя как-то спокойнее. Внезапно он понимает, что нервничает. Это удивляет его: такое случается впервые. «А, – думает он и понимает, что не забывал об этом ни на мгновенье, – это все истеричные выкрики Демулена». «Убийца! – крикнул ему Демулен через весь зал. – Прикажи прямо отвезти нас на гильотину. Это не суд, а бойня…»
На беднягу Камилла обижаться не приходится, все-таки ему хуже. Так говорит себе Фукье-Тенвиль, но это его не утешает. Несправедливость всегда тяжела, особенно от людей, от которых можно бы ждать понимания и сочувствия. Полный смирения, государственный обвинитель встает с кресла. Горько сознавать, что ты обижен несправедливо. Что ж, такова его доля.
Через плечо он надевает широкую трехцветную ленту, берет шляпу с кокардой.
– Мари, – говорит он громко, – я ухожу. Когда Франсуа вернется…
Мари ловит его мысль с полуслова, глядит на него кротким восхищенным взглядом, торопливо кивает: да, да, она поняла. Как только Франсуа вернется, она тотчас пошлет его вниз. Ей очень хочется спросить, придет ли ее муж домой, но она не решается: она знает – Фукье-Тенвиль не любит подобных вопросов.
Он уходит.
Маленькая женщина смотрит на дверь, прислушивается, лицо у нее задумчивое. Она стоит так еще долго, даже после того как тяжелые, властные шаги замирают совсем.
...
– Что у тебя там? – и Сансон кивает на ранец за спиной Марешаля, из которого торчат газеты.
Марешаль пожимает худыми плечами – праздный вопрос.
– С тех пор как на этих повозках ты прокатил папашу Дюшена с его жаровнями, – говорит он, – в Париже выходит всего одна газета, правительственная «Moniteur universale». Только разве это газета? Ты только взгляни на эту бумагу – серая, жесткая, в колючках. Расклеивать ее – никакого удовольствия.
В голосе старого Марешаля профессиональная досада.
– Впрочем, – говорит он, – на, посмотри.
И пока Шарль-Анри Сансон разворачивает газету, действительно серую и колючую, расклейщик Марешаль предается воспоминаниям. «Какие времена были, – думает он, – какие времена. Нет, конечно, и при короле бывало порой неинтересно работать, когда, к примеру, выходила только придворная «Французская газета», но там хоть бумага была другая. Зато потом наступили поистине золотые дни. А теперь что?»
И еще подумал расклейщик Марешаль, удивляясь при этом, как подобная мысль не пришла ему в голову раньше: «Выходит, что мы с Сансоном живем один за счет другого. Чем больше сначала работы у меня, тем больше потом работы у него. И очень похоже на то, что я скоро вовсе останусь без работы, тогда как старине Сансону придется скоро приискивать еще одного-двух помощников».
И тут Марешаль, похоже очень к месту, вспомнил объявление в сегодняшней газете, в которой до сведения граждан доводилось, что в тюрьмах города Парижа на сегодня, пятнадцатое жерминаля, содержится ровно семь тысяч триста двадцать четыре заключенных.
Шарль-Анри Сансон тоже прочитал это сообщение Комитета общественной безопасности. Он наткнулся на него почти сразу. Поэтому он не просмотрел как следует репертуар театров и, таким образом, не узнал, что из двенадцати постоянно работающих театров в трех – Национальном театре на улице Закона, в театре Лицея искусств в саду Братства и театре Пантеон – спектаклей нет, а в театре Водевиль пойдет «Кормилица-республиканка». Он только прочел о продолжающемся процессе над Дантоном, Демуленом и другими обвиняемыми и совершенно машинально запомнил общее их число – девятнадцать, подумав при этом, точно так же машинально, что меньше чем тремя повозками здесь не обойтись. И в следующий момент он увидел сообщение Комитета общественной безопасности, после чего забыл и о театре Водевиль, и о тех девятнадцати, которыми ему придется заниматься в самое ближайшее время, потому что какое уж тут могли иметь значение девятнадцать человек…
Рассеянно попрощался Шарль-Анри Сансон с расклейщиком Марешалем. Тот понял всю сложность проблемы, вставшей перед его другом, и не обиделся. Колеса повозок уже тарахтели по Новому мосту, лишенному конной статуи Генриха Четвертого. Консьержери была совсем рядом, а Сансон, ничего не замечая, все прикидывал, что же это получается… Получалось, что если даже каждый второй человек, сидящий сейчас в тюрьме, будет признан невиновным и выпущен (само по себе это было совершенно фантастическим и нереальным предположением), то и тогда ему, Шарлю-Анри Сансону, оставалось на целый год – без выходных – работы, считая по десять человек на день, ибо именно такое число он считал предельным; и все это было верно при втором, не менее нереальном предположении, что число заключенных больше не будет расти.
После всего этого – какой уж тут театр! Шарль-Анри Сансон к своей работе исполнителя судебных приговоров относился в высшей степени добросовестно. Заметка в газете его расстроила. «Это все следует обдумать всерьез и без спешки», – сказал он сам себе, но в это самое время повозки, прогрохотав по булыжнику, остановились наконец перед резной решеткой тюрьмы Консьержери.
– Гражданин обвинитель…
Фукье-Тенвиль быстро оборачивается. А, это всего лишь Никола́, типограф. Неловко протиснувшись в маленькое оконце, он протягивает бумагу:
– Так?
Фукье-Тенвиль берет желтоватый листок. Широкими расплывающимися буквами отпечатано на нем постановление Революционного трибунала. Шевеля губами, государственный обвинитель читает приговор. Итак, заговорщики признаются виновными в контрреволюционных замыслах против Республики и приговариваются… ну, ясно к чему. Внизу поставлена дата – шестнадцатое жерминаля. Это будет завтра, шестнадцатое жерминаля. Фукье-Тенвиль вспоминает, что по новому календарю шестнадцатое жерминаля – День латука. Сегодня же пятнадцатое, – День тюльпана. По прихоти судьбы Фабр д’Эглантин, придумавший все эти нелепые названия, тоже упоминается среди приговоренных к смерти в День латука, потому что не позднее, чем завтра, с этим делом будет покончено.
Значит, все верно.
– Так, – говорит Фукье-Тенвиль.
Никола, типограф, добродушно смеется и исчезает.
– Эй, Никола!
– Да, гражданин обвинитель.
– Сколько думаешь отпечатать?
– Тысячи две, как всегда.
– Пять, – поправляет его Фукье-Тенвиль. – На этот раз пять.
– Я смогу потом уйти?
– Нет, – говорит Фукье-Тенвиль. – Нет. Подожди. Процесс ведь еще не закончен.
Это что-то новое. Уж не становится ли гражданин государственный обвинитель суеверным? Раньше за ним такого не водилось. Никола, как истый парижанин, предпочитает проводить вечера в местах, совсем не похожих на помещение Трибунала. Он пытается возражать.
– Практически, – говорит он и кивает на желтоватый листок, – практически для них все кончено. Они, считай, уже… – и он постукивает ребром ладони по шее.
– Практически – да, – соглашается Фукье-Тенвиль. – Но дело нужно еще довести до конца. Так что уж гражданину Никола придется потерпеть до завтра, он еще успеет отдохнуть. Я дам тебе два свободных дня. Ну?
Это совсем другое дело. Весьма довольный, типограф Никола исчезает в своей каморке.
Фукье-Тенвиль снова один. Пора начинать. Куда же запропастился Франсуа, мерзкая скотина! Может быть, с ним что-нибудь случилось? Ведь до Тюильри, где заседают комитеты, рукой подать. Фукье-Тенвиль идет к своему бюро. Это бюро из красного дерева, добротной старинной работы. Оно опирается на бронзовые позолоченные ножки в виде свирепых грифонов; сегодня грифоны выглядят еще более свирепо, чем обычно.
Со своего места Фукье-Тенвиль окидывает взглядом пустой зал. Он будет пустовать еще несколько минут, пока не раздастся звонок. Когда ему зазвенеть, решает только он, Антуан Фукье-Тенвиль.
«…Антуан-Квентин Фукье-Тенвиль, – произносит он про себя. – Антуан-Квентин Фукье-Тенвиль, государственный обвинитель», – и слова эти прекрасной музыкой отдаются глубоко в самых недрах его существа. Произнося их, он невольно подтягивается, распрямляет спину, разворачивает плечи. Всякий, кто увидел бы его сейчас, в эту минуту, вынужден был бы признать, что у него очень внушительный вид. Он и сам это чувствует и распрямляется еще больше. Так он стоит и смотрит в молчащий зал, который будет молчать еще столько, сколько он того захочет. И этот Фукье-Тенвиль совсем не похож на того, который получасом раньше сидел у окна, сомневался, сожалел. Здесь, положив руки на бюро из красного дерева, стоял другой человек, и человек этот не знал ни сомнений, ни пощады.
Он походил на полководца, рассматривающего поле битвы. Он и был полководцем, а зал этот был полем битвы, где Антуан Фукье-Тенвиль давал свои сражения, которые он неизменно выигрывал. И какие сражения… Здесь нашли свой бесславный конец жирондисты, и красноречие их должно было умолкнуть, не спася им жизни. Здесь оказалась бессильной красота той, которую прозвали прекраснейшей женщиной Европы, – Марии-Антуанетты, вдовы Капет. И храбрость, и знатность, и все прочие добродетели, равно как и пороки, умолкли здесь навсегда; принцы крови, маршалы, генералы, Эбер со своей шайкой заговорщиков, знаменитые писатели и ученые и люди, неведомые никому, – все они побывали здесь. Весь этот огромный зал с темным оскалом галереи, уходящей под потолок, украшенный резным дубовым набором, как подземное царство Плутона, можно было бы наполнить тенями мертвых.
Когда-то здесь, в этом зале, который назывался тогда Залом потаенных шагов, один из Капетов, Людовик Четырнадцатый, произнес: «Государство – это я». Фукье-Тенвиль не мог бы повторить это за Людовиком Четырнадцатым. Но сказать: «Правосудие – это я» – он мог бы.
Но он этого не скажет. Он не хочет испытывать судьбу пустой бравадой. Дело не в словах. И все-таки ему хочется их произнести, и самому себе он может признаться: сознание своего могущества – безусловно, ощущение, не сравнимое ни с чем.
Вот он стоит, государственный обвинитель Фукье-Тенвиль, один из людей, чье имя вызывает трепет во всем мире. Тяжкий путь пришлось пройти ему, прежде чем революция вознесла его на эту высоту: нищее детство в Пикардии, мытарства и нужда в Париже, голодные глаза детей. Он не мог заработать достаточно, чтобы прокормить семью, в то время как двор задыхался в распутстве и золоте! И он с силой сжимает кулаки, но не с безнадежным отчаянием, как тогда, а с чувством удовлетворенной справедливости.
Высокий широкоплечий человек в черном фраке глядит в пустой зал. Молчат трибуны для зрителей, куда через несколько минут хлынет крикливая громкоголосая толпа. Пусты скамьи подсудимых – скоро заполнятся и они. И присяжные отдыхают, переводят дух, и тоже пусты их скамьи вон там, у окна, как раз напротив обвиняемых.
А вот и стол, где сидят судьи. На темной поверхности стола белеют аккуратные стопки бумаги.
Пора!
Фукье-Тенвиль поправляет султан на шляпе, дотрагивается до широкой трехцветной ленты на груди…
Из боковой двери показываются растрепанные усы дежурного полицейского Тавернье.
– Народ волнуется, – говорит он и вопросительно смотрит.
Последнее мгновенье. «Если б меня видела покойная Женевьева, – думает Фукье-Тенвиль. – Она так и не дожила до хороших дней».
Сегодня такой день. Это день, когда имя Антуана-Квентина Фукье-Тенвиля навсегда войдет в историю.
День тюльпана.
Фукье-Тенвиль берет в руки колокольчик.
– Впускай! – говорит он полицейскому Тавернье.
И звонит.

Расклейщик Марешаль заканчивает свою работу. Осталась еще одна газета, последняя. Старый Марешаль ловко нацепляет газету на шест с перекладиной. Он делает это уже сорок лет. Так же механически обмакивает кисть в клейстер. Раз… и два. Затем он поднимает шест с перекладиной и прижимает газету к стене.
Ну вот и все.
Теперь можно передохнуть. Он достает трубку, закуривает, сплевывает, затягивается глубоко, с наслаждением. Отступив на несколько шагов, смотрит на свою работу. Газета приклеена так, словно она всегда была здесь, на этом месте. Марешаль доволен – рука его еще тверда, глаз точен.
Он подходит ближе, но не вплотную, – дальнозоркость. Теперь, когда работа закончена, можно прочитать эту паршивую газетенку повнимательней. Хотя простому, вроде него, человеку, читать здесь нечего. Дебаты в Конвенте. Сообщение Комитета общественной безопасности, которое так расстроило беднягу Сансона. Вести из провинций… Ему это все неинтересно. Театр, театр… В театре он не был уже давно, для этого у него нет свободных денег, а на благотворительные спектакли для санкюлотов он тоже не ходит – там всегда выступает второй состав, благодарю вас… Но спешить ему некуда, чуть-чуть он согрелся, он может себе постоять несколько лишних минут. Он читает – «Национальная опера»… «Театр Республики»… «Театр санкюлотов» – бывший Мольера… Читает он медленно, не торопясь, всю театральную колонку до конца, нет, ему ничто не нравится. Кроме того, он собирался заглянуть к Сансону – по пятым и десятым дням у исполнителя судебных приговоров собираются любители классической музыки. До вечера, правда, еще далеко.
Сколько же он сегодня заработал?
В прошлом месяце им опять повысили расценки. За сто расклеенных афиш и газет он получает теперь один ливр и семь су. Уйма денег; до революции он получал за эту работу вдвое меньше. Но тогда фунт говядины стоил шесть су, а теперь двадцать. И вино с тех пор подорожало вчетверо.
Несмотря на все это, Марешаль считает, что живется сейчас интересней. Одно то, что нет ни герцогов, ни принцев, не говоря уж о прочих, одно то, что он, Марешаль – гражданин Марешаль, – равен сегодня любому другому человеку из двадцати пяти миллионов, населяющих Францию, уже только это одно заставляет его быть искренним и непоколебимым республиканцем, и он не пропустил еще ни одного собрания в секции Французского театра, к которой он принадлежал. А его сын Виктор… в двадцать три года он получил уже чин капитана, – виданное ли это дело! Сын расклейщика в старое время и мечтать о таком не мог, только четыре поколения предков-дворян открывали доступ к офицерским чинам. Нет, Марешаль доволен революцией. А если ею доволен такой старик, как он, то что уж говорить о молодежи. Для нее наступила поистине прекрасная жизнь. Вон Сен-Жюсту, второму после Робеспьера человеку во Франции, двадцать шесть, подумать только. Итак, Марешаль за революцию… вот только жить стало бы чуть полегче. Хорошо, он живет один, ему много не надо. Но он знает, как живут его соседи – медники и печники, шляпники и сапожники, белошвейки и позументщицы. Они голодают, работая по двенадцать часов в сутки. О тех, у кого работы нет, и говорить нечего. Если бы не помощь соседей, они в эту зиму все до одного перемерли бы. Спекулянты все взвинчивают и взвинчивают цены, а правительство установило максимум зарплаты… Правительство… Так что жаловаться некому.
И Марешаль вздыхает. Конечно, сейчас война. Всем тяжело, все должны приносить жертвы. Но почему-то выходит так, что самые большие жертвы приходятся на долю тех, кто победней. Сержан, булочник, скупил уже три национальных имения и купил своей любовнице дом под Парижем, – об этом знают все. Значит, для него жертвы не так уж тяжелы… А разве таких, как он, мало?
И еще… Марешаль даже наедине с собой боится об этом думать… Происходят странные вещи. Арестовывают тех, кто еще вчера считался примерным республиканцем. Они пробовали было обсудить эти вопросы на заседании в секции, но комиссар из Конвента запретил включать этот вопрос в повестку. «Распоряжения комитетов не обсуждаются, – сказал он. – Они исполняются. И горе тем, кто примкнет к врагам революции, осужденным на смерть Трибуналом».
Кто спорит – врагов революции надо уничтожать, или, как писал Барер, закапывать их в землю свободы. Но ведь арестован и казнен Эбер, помощник генерального прокурора Коммуны, это произошло лишь несколько дней назад… А сам генеральный прокурор Коммуны Шометт тоже посажен в Люксембург и ждет суда. За Шометта старый Марешаль может поручиться, он, кажется, знает его лучше, чем родного сына. Ведь это по его, Марешаля, предложению секция Французского театра выдвинула Шометта в революционную Коммуну десятого августа. Кто же в городе не знал Шометта, уж это ли не патриот из патриотов! И такого человека арестовывают по обвинению в контрреволюции и даже запрещают в его защиту петицию от секции. Нет, здесь определенно что-то не так. Но что?.. У кого спросить? Народ испуган – аресты, аресты, аресты, плата за донос повысилась до ста су. И очень для многих эти сто су являются неотразимой приманкой. Не у кого спросить, люди неохотно говорят о политике, даже самые старые знакомые перестали доверять друг другу, ибо они доверяли – жизнь…

@темы: скачать бесплатно, революции, персона, они и мы, новые публикации, массы-классы-партии, литературная республика, Шометт, Фукье-Тенвиль, Россия и Франция, М.Робеспьер, Комитет общественного спасения, Комитет общей безопасности, Дантон Жорж-Жак, Великая французская революция, 20 век = век "Ха-Ха", товарищам

Комментарии
2015-12-26 в 17:10 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
...
Вот она, долгожданная записка из Конвента.

2015-12-26 в 17:13 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
...
Он смотрит в переполненный зал, щурится от яркого света, вспоминая шалопая Франсуа, вспоминает синие глаза актрисы Кандель. И улыбается.

2015-12-26 в 17:14 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Они все опоздали.

2015-12-26 в 17:15 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Лафлотт остается один. Это хорошо, что он один.

2015-12-26 в 17:16 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Шометт, Анаксагор Шометт, Пьер-Гаспар Шометт, тридцать один год, заключенный камеры ноль.

2015-12-26 в 17:18 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Каждый раз, когда он видит свет, он смотрит на него не мигая,

2015-12-26 в 17:19 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
– Нет, нет, – говорит Робеспьер. – Все хорошо.

2015-12-26 в 17:20 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Но еще яснее видны ему шевелящиеся в нетерпении короткие толстые пальцы короля Людовика Шестнадцатого.

2015-12-26 в 17:22 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Надо работать.

2015-12-26 в 17:22 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Если бы кто-нибудь сказал Шарлю-Анри Сансону, что он может опьянеть от двух бутылок вина, он только рассмеялся бы.

2015-12-26 в 17:23 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Сегодня предстоит много работы.

2015-12-26 в 17:24 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Ветер лениво трогает легкие листки;

2015-12-26 в 17:25 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Они ходят вдоль стен, задевая друг друга и не замечая этого.

2015-12-26 в 17:26 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Присяжный Ганнен смотрит на него налитыми кровью глазами.

2015-12-26 в 17:27 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
– Виновны, – говорит им присяжный Люмьер,

2015-12-26 в 17:28 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Топино-Лебрен не может больше видеть этих мучений.

2015-12-26 в 17:29 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
В шесть часов утра он еще работает.

2015-12-26 в 17:30 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
С первыми лучами солнца десятки тысяч людей двинулись к тюрьме Консьержери.

2015-12-26 в 17:31 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Эту ночь каждый из них провел в отдельной камере.

2015-12-26 в 17:32 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Эти шестеро вовсе не походили на посланцев свободы.

2015-12-26 в 17:33 

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле
Жадным рыщущим взглядом смотрит на море лиц Камилл Демулен.

2015-12-26 в 17:33 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Движется время, движутся повозки, движется толпа.
На другой конец Парижа в карете движется секретарь военного министерства Броше. Он спешит к своей жене Марго, ожидающей ребенка.
В морге тюрьмы Люксембург с биркой на ноге лежит полковник Марешаль.
Вместе с товарищами по секции Французского театра идет на площадь Революции расклейщик Марешаль. Как и все, он поет революционную песню.
В своей «кошачьей западне» сидит, подогнув колени, бывший генеральный прокурор Коммуны Пьер-Гаспар Шометт, тридцать один год. Ему осталось сидеть так еще пять дней, после чего он будет казнен.
В доме номер шесть по улице Серпент государственный обвинитель Фукье-Тенвиль пьет вино с неким Деме, называющим себя юристом, и его любовницей по имени Жартен.
В бедно обставленной комнате, повалившись ничком на кровать, спит, укрывшись серой шерстяной накидкой, усталый человек по имени Герон.
В доме номер триста шестьдесят шесть по улице Оноре одинокий человек с лицом, зеленым от недосыпания, пытается удержать в руке прыгающее перо. Несколько раз он прикладывает его к бумаге, стараясь унять дрожь, шея его конвульсивно двигается и голова откидывается назад, как у куклы, но он этого не замечает. Наконец он собирает всю свою волю и останавливает дрожание руки. Перед тем как вывести первое слово, он долгим взглядом смотрит на лежащий перед ним смятый лист бумаги с написанными на нем словами Марка Юния Брута: «Мы слишком уж боимся бедности, изгнания и смерти». Неподвижным, застывшим взглядом смотрит Робеспьер на эти слова.
Затем рука его опускается, и перо, переставшее прыгать, выводит на бумаге последнюю, заключительную фразу той речи, которую Робеспьер произнесет сегодня. Ровным, твердым, аккуратным почерком он пишет:
«РЕВОЛЮЦИЯ НЕ УМИРАЕТ, ПОКА В ЖИВЫХ ОСТАЕТСЯ ХОТЯ БЫ ОДИН РЕВОЛЮЦИОНЕР».

1969 г.
Валентин Соломонович Тублин
Некоторые происшествия середины Жерминаля

2015-12-26 в 17:35 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Валенти́н Соломо́нович Тублин (родился 23 мая 1934, Ленинград, СССР) — советский и израильский тренер по стрельбе из лука, писатель.
В 1944 году поступил в только что открывшееся Ленинградское Нахимовское военно-морское училище, из которого впоследствии был отчислен за недисциплинированность. Входил в сборную училища по плаванию.
Окончил Ленинградский инженерно-строительный институт, работал инженером-изыскателем.
Мастер спорта СССР по стрельбе из лука. С 1964 года — тренер по этому виду спорта.
В 1991 году эмигрировал в Израиль. В 1991—1996 годах — тренер олимпийской сборной Израиля по стрельбе из лука.
Автор 9 книг прозы, публиковаться начал в 1963 году. Переводчик на русский язык прозы израильских писателей (Шамай Голан и др.).

Текст (полностью его можно прочитать по ссылке выше) оцифрован и выложен на всеобщее прочтение 28 октября 2014 года.

2015-12-26 в 17:56 

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"
Eh voila, Plume de paon, ничего себе вы рождественский подарочек под елку положили... :nea:

2015-12-26 в 20:41 

Синяя блуза
Потрясный текст (половину чего Анатолию Петровичу пожелать бы). Про Шометта так вообще... В целом подкупает тем, что нет "хороших" и "плохих", хотя Амару и ББ прилетело. А за Фукье автору отдельный поклон, ибо это, кажется, первый и единственный в отечественных анналах Фукье, который на человека похож. И даже толпа около повозок ниче так.
Eh voila, Plume de paon, пасиб!

2015-12-26 в 20:49 

АиФ
Молчи так, чтобы было слышно, о чем ты умалчиваешь /Доминик Опольский/
Спасибо большое! Есть у меня смутное ощущение, что монолог Сансона (успеть бы в Оперу) я некогда читала...
Пошла проверять гражданина Леруа 10 Августа - действительно, экс-маркиз. И нашла портрет


Любопытные детали: Гладилин изначально - технарь, Алданов - технарь, Тублин - технарь, Анатолий Петрович - гуманитарий...

2015-12-26 в 21:13 

Marty Larny
Я уже забыл вопрос, но, думаю, ответил на него
По поводу "Герона"
François Louis Julien Simon Héron, (Saint-Lunaire, 16 mars 1746 - Versailles, 27 pluviôse an IV=16 février 1796), est un révolutionnaire français, agent du Comité de sûreté générale.
Fils de Jean Héron, employé aux fermes du tabac et de Judith Costar, il se marie le 12 août 1777 à Cancale avec Modeste-Anne-Jeanne Desbois (née en 1757), fille d'Étienne-Benoist Desbois et de Modeste-Charlotte Helvant.
Il devient fourrier du comte d’Artois avant de servir comme officier de marine, de 1778 à 1784.
Lieutenant de frégate en 1782, capitaine commandant le Sartine (propriété de Joseph-Denis Goguet, armateur à La Rochelle), il fait voile en mai 1784 vers La Havane avec pour mission d'acheter un million de piastres pour le compte du ministre Calonne, ce million correspondant à une créance d'un million de piastres due par le gouvernement espagnol à Cabarrus et Lalanne de Madrid en septembre 1782.
Rentré en France après un voyage de sept mois, le ministre refuse de lui allouer l'indemnité à laquelle il pensait avoir droit.
Sous la Révolution, il se lie à Marat et participe aux différentes journées, notamment le 10 août 1792 où il est à la tête du bataillon des Marseillais.
Devenu agent du Comité de sûreté générale, il est notamment responsable de l'arrestation de l'ancien ministre Lebrun-Tondu (décembre 1793) et de Fabre d'Églantine. Vadier le charge également, avec son collègue Sénar, d'arrêter Catherine Théot et Dom Gerle. Pour y parvenir, les deux hommes se font admettre au nombre des affiliés, avant de les arrêter lors d'une réunion.
À la même époque, il publie un libelle intitulé : Complot d’une banqueroute générale de la France, et par contre-coup de la Hollande et de l’Angleterre, ou les horreurs de l’ancien et du nouveau régime mises au jour par le citoyen Héron, ouvrage rédigé par Marat, l’Ami du peuple, député à la Convention nationale, avec cette épigraphe : Auri sacra fames.
Il trouve en Vadier, au sein du comité, son principal appui: c'est en effet Vadier qui le défend quand les communes et les autorités de Versailles l'accusent, le 17 décembre 1793, d'être responsable de l'incarcération des vrais patriotes, affirmant : « Héron est un excellent patriote qui nous a été d'un grand secours en beaucoup d'occasions ; c'est lui notamment qui a arrêté le banquier Vendenyver et ses deux fils ». Par la suite, son nom apparaît dans plusieurs pétitions de sociétés populaires, et il est mis en cause à la tribune par Delacroix et Pressavin, pour des violences, des abus d'autorité et avoir confié l'exécution des mandats du comité à des individus peu recommandables, quand Bourdon de l'Oise l'accuse, le 20 mars 1794, d'être responsable de l'incarcération de cultivateurs et d'artisans, pères de familles, victimes de vengeances particulières, la Convention, indignée, ordonne son arrestation. Toutefois, Vadier et Bayle viennent prendre sa défense, suivis par Couthon, qui monte à la tribune pour déclarer : « Je ne connais point Héron, je ne l'ai jamais vu ; mais le Comité de sûreté générale, instruit de l'arrestation que vous aviez décrétée, est venu en faire part au Comité de salut public, et nous a déclaré que la République devait à Héron d'avoir découvert et atteint de grands conspirateurs ». Puis Robespierre, qui, lui non plus, ne connaît pas Héron personnellement, vient expliquer : « Vous venez de voir que ce qui avait été allégué contre Héron est démenti par des témoignages et par des faits certains. Je me contenterai d'ajouter que les comités de salut public et de sûreté générale s'étant informés auprès de l'accusateur public près le tribunal révolutionnaire s'il y avait quelques renseignements contre lui, ils en ont reçu une réponse négative. Le résultat de ce que je viens de dire me conduit à vous demander le rapport du décret qui a été surpris contre Héron ».
Après le 9 thermidor, Héron est de nouveau arrêté dans la tourmente des proscriptions liées à la réaction thermidorienne. Lors de l'insurrection de prairial, attaqué une fois encore par Bourdon de l'Oise, qui réclame cette fois sa tête, il est finalement déféré devant le tribunal de l'Eure-et-Loir pour répondre des abus de pouvoir et des exactions qui lui sont imputés à crime.
L'amnistie de l'an IV vient interrompre la procédure, et Héron meurt dans l'obscurité à Versailles en 1796.

Информатор - Луи Блан.

А еще мне-таки неловко перед Амаром и Вадье... У всех у нас получается, что они самые плохиши.

2015-12-26 в 21:49 

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"
с лицом, зеленым от недосыпания
Вот очень хорошо! Берем расхожее клише наших врагов - и объясняем сытым тупицам, отчего лицо-то зеленое. Небось Карлейль по 20 часов в сутки не работал впроголодь, и за целое государство не отвечал.
Автору большой плюс. И, хозяйке на заметку, и в 69 году, при ужастях тутулитаризму, можно было вменяемо и интересно говорить на острые темы.
Вязальщиц только зря пнули, за это минус 2 балла ))
За "непреклонного" Эро - плюс 3 балла ;)

2015-12-26 в 22:31 

М-Воронин
Верить можно только в невероятное. Остальное само собой разумеется. (Жильбер Сесборн)
А мне за Фукье обидно. Бедная запуганная жена, "кабаки" опять какие-то... Даже ж на процессе 1795 года наемные свидетели показывали, что он ел много, а пить вина почти не пил.
А вот Лафлотт здорово выведен. Без предвзятости.
АиФ, портрет классный. Это серия или единичный случай?
По поводу персонажа Эрона и евойного прототипа ничего пока не скажу. В принципе на его место в этом тексте просятся Никола или Вилат.
По поводу "племянника Карно" с именем Франсуа. У Лазара Карно было 5 братьев, один из них с именем Франсуа, 1760 года рождения. А вот племянника вычислить пока не сумел.
А в целом да, текст интересный. Не буду придираться даже к "красавице" Антуанетте ;)
За "непреклонного" Эро - плюс 3 балла ;) - ага. Хоть так, все вперед.

А еще мне-таки неловко перед Амаром и Вадье... У всех у нас получается, что они самые плохиши.
Marty Larny, я в принципе еще не видел критики жерминальского процесса "слева". Все, что читал и смотрел на эту тему, мягче или жестче, скрыто или явно, а идет с берега модерантистов. А поскольку нельзя жить в обществе и быть свободным от общества, мы на себе те же стигматы модерантизма несем.

Спасибо, граждане персонажи!

2015-12-27 в 08:58 

Nataly Red Rose
Свобода начинается с иронии
Наверное, я сентиментальной дурочкой под старость становлюсь, но я уревелась. Причем не над Камилом и МР, а над Шометтом и Фукье.
Топино-Лебрен - да, интересный ход автора. Видимо, Топино был действительно недостаточно глуп для "чистого" художника. Не зря же он не угомонился после 18 брюмера. Я так и не удосужилась прочитать его записки о процессе Дантона. Товарищи, пожалейте инвалида отечественной образовательной системы, расскажите "в кратце" (с), о чем!

URL
2015-12-28 в 09:55 

Свой среди чужих...
...чужой среди своих
Nataly Red Rose, это не возраст, это опыт, пережитый и начитанный.
Автор, конечно, из дилеммы "левые" или "-исты", не выбрался, но он хоть отчетливо ее поставил в монологе Шометта. И его позиция мне кажется близкой к позиции Альбера Собуля, с оговорками, конечно.
А за Фукье автору отдельный поклон, ибо это, кажется, первый и единственный в отечественных анналах Фукье, который на человека похож.
Не без пересказов контрреволюционных баллад, конечно, как отметил тов. Очевидец, но уже лучше.
Что до Сансона... У меня большое сомнение вызывает подлинность его писаний. Чересчур они обширные и обстоятельные и включают много такого, что явно скопировано из других мемауров (Дюваля, Арно и т.п.) и тогдашней периодики.

Eh voila, Plume de paon, спасибо за интересную находку. Честно признаюсь, по русскому инету я почти вообще совсем не шарюсь, а, как видно, иногда нужно.

А еще мне-таки неловко перед Амаром и Вадье... У всех у нас получается, что они самые плохиши.
Marty Larny, потому что о них мы крайне мало знаем. Проблема в этом.

2015-12-28 в 14:20 

Homme de La Rochelle
Все меняется, ничто не пропадает
Ведь в тюрьме сидят не только бывшие республиканцы: большинство заключенных – аристократы, фанатичные монахи, не пожелавшие даже под страхом смерти присягнуть конституции, здесь дамы высшего света, ставшие проститутками, и проститутки, вышедшие замуж за аристократов. Злейшие враги народа справедливо заключены в этих камерах. И все они жаждут победы монархии, восстановления религии, старых привилегий. Но к их помощи неминуемо придется прибегнуть. Если в действительности попытка восстания в тюрьме и имеет ничтожный шанс на успех, то только с их помощью. И Лафлотт чувствует, как совесть республиканца восстает в нем против этого. Он скорее согласится пойти в Трибунал, будучи уверен в своей невиновности, чем объединиться с врагами народа. Но ведь именно к этому и толкает его генерал Диллон.
Если это не ирония автора, то очень здравый подход. На редкость здравый даже для советской литературы.

2015-12-28 в 20:29 

Plume de paon
tantum possumus, quantum scimus
Поскольку главными ответственными за "заговор Лафлотта" в историографии остались мы с Амаром, позвольте, граждане века Ха-Ха, указать на два обстоятельства. Первое - источник, которым в основном пользуются ваши историки и писатели, - мемуары Бертрана де Мольвиля. Второе - специально в этом деле никто не разбирался и, кажется, не намерен.
И еще одна деталь; кажется, я первым обращу на нее внимание, но вы могли бы без труда сделать это сами. Текст Тублина восходит прямо к тексту Альфонса Ламартина. Вот пример:
"Присяжные совещались долго. Страшная тревога овладела их сердцами. Никто из них не верил в преступность Дантона, но все верили в его порочность. Большинство колебалось, начались зловещие споры. Субербьель, бывший друг обвиняемых, колебался больше всех. Он любил Дантона, боялся Робеспьера, но более всего он боготворил республику. Взволнованный своими мыслями, он порывистыми шагами ходил взад-вперед по коридору, примыкающему к залу совещаний. К нему подошел один из его товарищей, Топино-Лебрюн. «Ну, Субербьель, — спросил Лебрюн, — что ты тут делаешь?» — «Я размышляю об ужасном поступке, исполнения которого от нас требуют», — ответил Субербьель. «А я уже покончил с размышлениями». — «К чему же ты пришел?» — «Я сказал себе: это не процесс, а мероприятие. Мы вознесены благодаря обстоятельствам на такую высоту, где правосудие исчезает, уступая место политике. Мы уже не присяжные, а мужи государства». — «Однако, — заметил Субербьель, — разве есть два рода правосудия: одно для обыкновенных людей, а другое для людей, стоящих выше? И невинность внизу разве становится преступлением наверху?» — «Дело не в этих рассуждениях, а в благоразумии и патриотизме. Дантон и Робеспьер не могут прийти к соглашению. Для спасения отечества один из них должен погибнуть! Спроси себя, как добрый патриот: который из двух более необходим в данную минуту республике, Робеспьер или Дантон?» — «Робеспьер!» — не колеблясь ответил Субербьель. «Итак, ты произнес приговор», — заявил Топино-Лебрюн и ушел."
Впрочем, интерпретация Тублина мне кажется более... более неоднозначной.

2015-12-28 в 21:07 

Синяя блуза
Plume de paon, извините, ламартинов не читал-с. Не лезет в горло. Но даже по этому отрывку видна разница в пользу советского писателя )). Так ведь? А на счет никто не разбирался - может быть. Мало ли в истории черных дыр и белых пятен. И понятно, что раз речь идет о доносе, неважно, из каких побуждений, то все поскорей, -исты правые и полуправые, стараются руки умыть и в белом пальтишке постоять, а грязь слить на кого-нибудь одиозного... типа Амара.

2016-01-01 в 19:59 

Я и моя собака
Истинно мягкими могут быть только люди с твердым характером /Лабрюйер/
Eh voila, Plume de Paon, я тоже не знал этого текста и тоже очень редко просматриваю русский интернет, чтобы не наткнуться... ((, спасибо. Автор действительно постарался, как кажется, выйти за пределы установленных клише, и ему это удалось. На мой взгляд, по тону повествования он наиболее близок к Илье Эренбургу.

Амар и Вадье... Я даже не знаю, что сказать. Я очень мало о них знаю, о Вадье хоть что-то - благодаря книгам, которые вы находите и оцифровываете, и нашим обсуждениям. Об Амаре так вовсе ничего. наверное, все мы, включая современных писателей и историков, к ним несправедливы, но как изменить это положение вещей?

2016-01-09 в 17:39 

С-Нежана
На свете нет ничего нового, но есть кое-что старое, чего мы не знаем
АиФ, я немного боюсь и таких картин, как портрет Леруа, и таких персонажей, но он завораживает.
Plume de paon, Eh voila, спасибо за текст. Фукье-Тенвиль, мне показалось, показан очень честолюбивым профессионалом и умеренно-здравомыслящим политиком. И, о ужас, я ему действительно посочувствовала. Как и всем остальным.

2016-01-09 в 20:48 

Березовый сок
Вопреки видимости, именно зима — пора надежды (Ж.Сесборн)
Досье общественного обвинителя

2016-01-09 в 23:34 

Без диплома
Круглое невежество - не самое большое зло: накопление плохо усвоенных знаний еще хуже (Платон)
Березовый сок, из простой многодетной семьи, а пробились. Я про племянника. И наш-Фукье тоже не последняя спица в колеснице. Спасибо, интересно. Осталось мне понять, про которую м-ль Фукье досужий Ленотр пишет.

Фукье-Тенвиль, мне показалось, показан очень честолюбивым профессионалом и умеренно-здравомыслящим политиком.
С-Нежана, главное, что не маньяком-садистом. При такой мощной черной легенде уже большой шаг вперед.

2016-01-17 в 10:12 

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"
Березовый сок, спасибо, что все это собрали и систематизировали! Грустная картина, конечно. Даже есть от чего озлиться. Хотя наше мнение далеко от того, что Фукье "с горя стал такой злой".
Значит, 4 дочери и сын. И где их искать, дочерей?
А мать Фукье да, очень жаль. Как и матерей Мари-Жана и Лолы...

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Vive Liberta

главная