Nataly Red Rose
Запутавшемуся миру спешим на выручку
о ремесле и об искусстве,
об интеграции и дифференциации,
и за что Сен-Жюст не любит XIX век



Разговорчивые посетители мне особенно нравятся. Я и сам люблю поговорить и других послушать. А во-вторых, таких людей интересно угощать. Какой, скажите, повар не обрадуется, когда человек не просто молча съедает суп, а подегустирует, обсудит, про рецепт спросит!..


Пока Жюно колдовал за барной стойкой, Вилат успел рассказать, что один из двух цикламенов, подаренных им Фукье, а именно персидский, расцвел, что в лесу к кормушкам пришли две новые косули, что Брунт возил Марию-Терезию в санках, а в Архиве нашли новые старые портреты.

- ... сначала тройной медальон с Казалесом, Мори и Малуэ... А потом нашелся медальон с портретом Колло!!! Он вроде бы и не совсем неизвестный, но в таком виде - первый раз! А уж потом как пошло, как пошло... Гражданка Лавуазье сюда еще не заходила? Если зайдет, Вы ей передайте, пожалуйста, для нее два ее рисунка, и еще разные гравюры для нее и для гражданина Лавуазье. С приборами в лаборатории... А гражданка Манон если придет или мадемуазель Эвдора, отдайте им два портрета Ролана... Ну, они уже были, и не раз, но эти-то большие! И еще две гравюры Жана Ферри. Вот эта мне особенно понравилась. Мне так кажется, это Вашингтон ведет Бенжамена Франклина на историческое заседание парламента Штатов... - Вилат на минуту остановился. - Ой, Бийо, я вас не заметил. Здравствуйте. Я вам картинку с попугаем нашел. О-очень красивая.

- Красивая, - сдержанно согласился Бийо, взяв в руки эстамп, - спасибо. Покажи медальон Колло...

К просьбе присоединились и другие любопытствующие, в том числе маршал Мюрат.

- Почему бы нет? Это не его собственность, - Вилат развернул находку.

Бийо разглядывал медальон с сомнением.



- Ты думаешь, это настоящий?.. Впрочем, возможно. В их время вряд ли бы додумались припудрить волосы. Черты лица похожи, хотя на всех изображениях он очень разный...

- Я уже встречал такое оформление, Бийо... только не вспомню, где, - так много картинок... Вы, конечно, правы, что у американцев картинки подправленные, подрисованные и поэтому и не совсем настоящие, но все-таки...

- Что значит «не моя собственность»?! - загремел над их головами голос Колло. - Это МОЙ портрет! Предъявите немедленно!.. Хм, вы еще и сомневались, я ли тут нарисован? Это в 85-м году было... Или около того. Я тогда прическу «кетен» пытался на своей голове сооружать. - Находкой он был очень доволен и тряхнул руку Вилата так, что тот охнул. - Ну, спасибо!

Талейран тоже поднялся со своего обычного места.

- Позволите взглянуть, гражданин Колло?.. - некоторое время он изучал портрет и наконец изрек: - Несмотря на то обстоятельство, что техника Там приучает нас к осторожности, я склонен видеть в этом медальоне настоящий ваш портрет. Вы выглядели весьма респектабельно, мой дорогой, если не принимать в расчет выражение вашей физиономии, неизменно решительное и, я бы сказал, антидипломатическое. - Затем экс-епископ обратился к Вилату: - Окажите любезность, мой юный друг, присовокупите к подаркам для граждан Роланов сей бюст. Скульптор неизвестен, и само произведение занимает место довольно скромное, в муниципальном музее Невера. Его датируют 1790-м годом.

Вилат пообещал, и скульптура заняла место в центре столика, рядом с портретом Колло.



- Знаете, на кого похоже? на Десеня. Я, конечно, не такой уж знаток в этом, в стилях, но мне сразу вспомнился портрет Габриель Дантон...

- Хм, - Колло задумался, - а вот что я думаю: а не версия ли это бюста Габриели Десеня? И стиль очень похож, и детали многие повторяются. И тип лица, по-моему...

А Вилат переключился на другое:

- Гражданин Талейран! А вы можете ответить на один вопрос: кто такая Клер Моубрей? Мы нашли портрет - в восточном костюме. Такая красивая... чем-то похожа на гражданку Доротею. Она англичанка, кажется. Знаете ее?

Талейран вгляделся в литографию и покачал головой.

- Клер Моубрей?.. Право, я был бы рад вам помочь, но, хоть мне и не приходится сетовать на свою память, я должен сказать, что не знаком с этой особой, действительно прекрасной; тем самым мне остаются удвоенные сожаления.

ББ, как видно, подстегнуло самолюбие и заставило мобилизовать все резервы, то есть припомнить все читанное, виденное и слышанное, и он сказал:

- Вы и не могли ее встретить, Талейран... По той причине, что ее... никогда не было. Извините, это мне пришла пора досадовать на свою память. Ну, конечно же, это героиня романа Вальтера Скотта. Стало быть, портрет - иллюстрация в книге.

- Оно и к лучшему, что в книге, - заметил Колло. - Не то бы сколько вздохов зависти и ревности она б вызвала. Красивая, ничего не скажешь. Но... слишком уж совершенная красота. Я вот шел на днях мимо студии Давида. А этот чудак зачем-то выставил множество портретов в витрине. Наверное, насмотрелся на студии фотографов, что ли... Присматриваюсь повнимательней - знакомое лицо... О, говорю себе, да это Констанс Майер, не иначе! Вошел в мастерскую и спрашиваю Давида: зачем тебе Майер? и когда это ты ее рисовал? Он мне ответил, что рисовал не он, а Прюдон, а в витрину портрет он поставил постольку, поскольку поджидает коллегу в гости... когда-нибудь. А интересно: на первом портрете она не то дурачится, не то злится. На втором - кокетничает. А тут почти серьезная. И наряд совершенно другой, и прическа. А все равно узнать легко...

Литография обошла присутствующих и задержалась в руках Антуана.



- Очень красива... эта героиня. Но этим портретам девятнадцатого века свойственна излишняя обобщенность. В результате модель можно описать общими словами, самыми что ни есть похвальными, но почти нечего сказать об индивидуальности. О характере. И в жизни - трудно иметь дело с человеком, который смотрит сквозь тебя.

- Наконец ты это понял, - исподтишка хихикнул Вилат.

Антуан пожал плечами, что можно было понимать как не очень охотное, но согласие.

- В случае этого портрета - иллюстрации - обобщенность оправдана, как кажется мне: ведь перед нами не человек, не женщина, а литературный образ, который должен оставлять некоторый простор для фантазии, для домысла... - пустился в рассуждения ББ. - Но говоря в целом о портретах того времени, вы не совсем правы, Антуан. Большинство их достаточно индивидуальны и характерны. Но, может быть, вы и подметили некую направленность. Наша эпоха, когда живопись тяготела более к ремеслу, портретист честно пытался передать сходство и иной задачи себе не ставил. Следующее столетие, особенно 1820-е и 1830-е годы, поднимая живопись в ранг искусства и бесконечно размышляя и споря о его сути, сторонилось откровенного копирования...

- Антуан, скажи правду: тебе девятнадцатый век не нравится из-за того, что это девятнадцатый век тебя загнал в бронзу и мрамор!

Сен-Жюст на прямолинейность Вилата отреагировал довольно спокойно.

- Не только из-за этого. Но из-за этого тоже. Тебе очень повезло. В мраморе и бронзе, поверь, крайне неудобно. Жестко и холодно.

Камил подлил масла в огонь: «Но в этом не один век виноват! Видимо, ты для такого материала подходишь. Нас вот тоже запихивали... И Жоржа - даже запихали, в бронзу. А я вырвался!» - на что Колло саркастически ответил:

- Нас в другой материал определил девятнадцатый век, хм, в приличном обществе и не скажешь. Но это его беда, века.

- Может быть, - отозвался Антуан. - Вот Марат... Его так и не удалось ни загнать в бронзу, ни с пылью смешать до конца.


Пожалуйста, граждане, - подошел Жюно с подносом.


- Дайте нам ржаного хлеба, - попросил Вилат, - Черного-пречерного. Он солоноватый, и с медом - или еще с шоколадом - получается такое вкусное сочетание...

ББ, который сначала нацелился на батон, тут же согласился.

- Что-то в этом есть, - подтвердил Жюно, тоже попробовав.

Утомленный работой, долгой прогулкой в лесу, впечатлениями - и от горячего кофе - Вилат, казалось, разомлел, опустил голову на валик дивана и притих. ББ собирался уже предложить ему идти домой, когда Вилат неожиданно заговорил:

- Бертран, вот как вы думаете... Почему словесность считалась высшим видом искусства? По крайней мере, довольно долго. В Средневековьи и Ренессансе художник был немногим выше маляра и штукатура, архитектор - каменщика... Ну, во всяком случае эти занятия считались ремеслом, но никак не искусством. И даже музыкант не мог сравниться с писателем.

ББ не то чтоб удивился, но задумался.

- С наблюдением вашим я почти согласен, но - чем это объяснить... - Он отложил салфетку и изменил позу, сел поглубже в своем кресле. - Может быть, по той причине, что и архитектура, и живопись имели лишь практическое приложение, тогда как словесность - занятие в некотором смысле «бесполезное», и, следовательно, возвышенное?.. А может быть, подлинное искусство рассматривалось исключительно как дар свыше, тогда как в ремесле необходимы обучение, терпение, труд и опыт?.. Но это же справедливо и для словесности - но - литература была по преимуществу результатом самообразования... А театр?.. Кажется, к литературе он так близок, но сколь презираем был актер и актерское ремесло!.. Впрочем, презрение и уважение к избранным мастерам, художникам и актерам меж собой отлично уживались...

- Ну, значит, мы думаем примерно одинаково. За кисти, за резец брались ради заработка прежде всего.Художникам задавали темы, не очень-то разнообразные. Пиши архангела Михаила, возводи собор, вытесывай статую или отливай статуэтку, - мы тебе заплатим, если захотим. Актер - развлекай нас или заставляй волноваться, может, мы даже прольем слезу, но руки тебе никогда не подадим и за стол не посадим рядом. Да и музыка - правда ведь, Бертран, музыка тоже писалась по случаю! То на коронацию какого-то короля, то на панихиду кардинала, а что не для обслуживания и услаждения власть имущих, то для церкви...
Писатель был относительно свободен и в выборе темы, и вообще - литературой занимались люди на досуге, для славы, для истины, для приятного  времяпрепровождения, но не ради денег. И художники были все больше из низших сословий, но пробиться в литературу человеку из низов было ой как трудно... А искусство и должно быть свободным, приятным, «бескорыстным». Вот и выходило, что словесность...

ББ слушал с очевидным интересом и удовольствием.

- Вот о чем я подумал - для ремесла художника поначалу не требовалось и особенных знаний, и настоящей культуры. Он должен был строго следовать канону и быть добросовестным. Совсем наоборот - словесность.
Кроме того, архитектура, живопись, музыка были анонимны: число имен, переживших свою эпоху, очень невелико в сравнении с общим количеством мастеров и ремесленников... Да... может быть, мастерство - как наиболее приближенная к искусству степень владения ремеслом - постепенно обретала право на уважение, а потом и на поклонение...
А литераторы? Для них узнаваемость, индивидуальный стиль и слог служили предметом первейшей заботы... Архитектор не мог работать один. Рисовальщик мог поручить подмастерьям дописать картину, но никакой автор никогда не доверял, по доброй воле, кому-либо прикасаться к его созданию... Может быть, еще и это: ремесло - корпоративная деятельность, творчество, искусство - единоличная...

- А знаете... Поскольку для христианства вообще характерно пренебрежение телесным и превознесение духовного, может быть, и ремесла ставились ниже постольку, поскольку в них много элементов физического труда? Уж для скульптора это очевидно, и для художника тоже... Ну, и для актера. А литератор - сиди себе, мысли, листай манускрипты да перо в чернильницу макай...
Что-то же я собирался сказать... А! Про музыкантов. Композиторов и капельмейстеров кое-как - некоторых - немногих - но сохранили имена. А вот исполнители действительно были совсем-совсем безвестные. Разве что в шестнадцатом веке мало-помалу ситуация стала меняться...

- Интересно было бы понять и другое - благодаря чему - или кому - и когда - отношение к искусствам стало меняться... И изменилось до того, что теперь они говорят «искусство И литература», тем самым исключая словесность из понятия «искусство»...

- А наука?.. То, что я успел прочитать, меня привело к мысли, что наука тоже была или вспомогательным занятием, обычно для лекарей, или досугом для обеспеченного человека. Значит, наука ближе к искусству?.. Несмотря на то, что она преследовала в первую очередь практическую пользу, как и ремёсла...

- Наука? - переспросил ББ с улыбкой. - В этой области я почти невежда... Помимо ботаники и географии, мои представления об истории науки и ее содержании более чем скромны... И ваш долг - меня просвещать.

- Ах, кокетничайте! А еще интересно - какая диф... диф-ферен-циация была в самой литературе. Авторы романов всегда были на вторых ролях. А «писатель», «пишущий человек» было почти синонимом «ученого». Хотя писали они сплошь о теологии, теодицее, нравах, истории и осторожно - о природе... Ну, потом еще о праве...



- В общем и целом я согласен, противопоставление есть. Хотя можно найти много вариаций и нюансов. По крайней мере сочинительство как основной и главный источник существования - это вплоть до восемнадцатого века было довольно экстравагантно. Взять Герхарда Герхардса. Чтоб написать свои восемь десятков томов, он устраивался на формальные должности. Чтоб деньги платили и работы мало требовали. Наверно, его работодатели сами отдавали себе отчет, для чего они ему это место предоставляют, т.е. получалось, что ему платят именно за книги. Но опосредовано.
А если взять Леонардо, он тоже вынужден был либо брать заказы, либо наниматься на службу. И при этом должен был по полной отрабатывать свое жалованье. Я бы так сказал, что содержал его на почетной пенсии только что Франциск. Но это - первые в своих корпорациях. А в среднем положение было именно таким, как вы говорите. В восемнадцатом веке один человек впервые поставил вопрос ребром: общество должно меня содержать за то, что я думаю и пишу. Этот человек был... Нет, не Моцарт. Моцарт другой случай. А я имею в виду Руссо. Зато в 19-м веке литература в форме журналистики вдруг, как-то резко, превратилась в один из распространенных, малоквалифицированных и непрестижных способов заработка.


А ББ ухватился за одну близкую ему мысль - и стал развивать ее, довольно язвительно:

- Журналистика... О, журналистика в девятнадцатом столетии превратилась в ремесло, в том нет сомнения, и нагляднейшее доказательство тому - цели, которые преследовали молодые люди, вступая на эту стезю. Журналистика не была призванием. С ней не связывалось будущее. В ней невозможно было достичь признания. Она рассматривалась исключительно лишь как ступенька к карьере, либо литературной, либо политической. Вместе с тем, журналистика нанесла непоправимый урон словесности, низведя ее из ранга искусства до уровня толпы. Прежде судить писателя могли только равные, те, кто пишет сам. Журналисты продемонстрировали, что критиковать может всякий. А что самое ужасное, таким способом уничтожена была даже тень свободы: отныне и навеки словесность оказалась поставлена в зависимость от публики, от массового читателя, его среднего вкуса и от тех требований, которые он предъявляет к литературному произведению.

- Ну, допустим, все это не враз случилось, не в одночасье, - поддакнула Оксана=forster2005, - но доля правды в этом есть. Главное, сказано со знанием дела.

- Я еще не высказался! - вмешался опять Колло, отрываясь от еды и поворачиваясь так, чтобы его слышали все, - поэтому тема не может быть закрыта. Кое-что верно ты подметил, Вилат, но скорей уж живопись и иже с нею занимали промежуточное положение между ремеслом и искусством. И в наше время еще, а в средневековье тем паче, профессия обычно наследовалась. В этом смысле рисовальщики, актеры, музыканты, ваятели составляли такие же ремесленные цеха. В словесности ничего подобного не было. Но! В отличие от гончаров, ткачей или простых каментесов, более важную роль играли индивидуальные способности. Это уже приближает живописцев и прочих к искусству.
Второе, что надобно сказать. Актер, как и живописец и ваятель, имеет стимул для постоянного совершенствования. В отличие от гончара и ткача. Тех если и подгоняет, так разве что конкуренция. Сделать лучше, чем сосед, или по крайней мере больше, или хотя бы с меньшими затратами. Для актера и живописца стимул - в достижении известности, в одобрении. Само собой, это тоже открывает перспективу большего дохода, и в то же время это уже ближе к «идеальной» славе, к которой-де стремились писатели. И последнее. Какой вид искусства, в их современном понятии, ты бы ни взял, в нем существуют три уровня: ремесла, мастерства и искусства. Было ли так же раньше? Или нет?..

Вилату ничего не оставалось, как продолжать дискуссию.

- Раз вы заговорили о целях, то... То и тему можно повернуть и совсем в другую плоскость. Может, вы и правы, поставив, как лестницу, ремесло - мастерство - и искусство. Но я ведь и не приравнивал, если вы внимательно слушали, не приравнивал совсем каменотеса к ваятелю и рисовальщика к ткачу!.. Для первых целью было что? создание необходимого. Для вторых? - создание красивого, прекрасного... тоже необходимого... Нет, лучше сказать «нужного», но для духовных потребностей. Но только словесность в той ее старой ипостаси своей целью провозглашала истину. А потребность в истине, или то, что люди принимают за таковую, - это потребность самая высокая.

Мари-Жан тоже с интересом прислушивался.

- Что ж, рассуждение весьма логическое. Если наши универсальные Гончар и Ткач удовлетворяют потребности тела, то Живописец и Актер удовлетворяют потребности сердца и души - помнится, в тамошней книге я читал о том, что эстетическое чувство во многом есть реакция биологическая. А словесность, в качестве наиболее действенного средства отыскать или утвердить истину, связывается со знанием и удовлетворяет потребность духа и ума. Вот, собственно, иерархия и позднего Средневековья, и Ренессанса, и нашего времени. - Он сделал паузу и лукаво добавил: - Леонардо, которого вспомнил гражданин Очевидец, пример не слишком показательный, поскольку не типичный. Мне кажется, своей целью он почитал знание и истину, и к своим сочинениям о тайнах природы придавал значение куда большее, чем рисованию.

- Что интересно, - задумчиво произнес Колло, - так это то, что об истине в живописи, например, заговорили как раз те, кто не умел рисовать. Как там его, Бертран?.. Да-да, Малевич.

Вилат, благодаря ББ и Мари-Жану, почувствовал себя уверенней:

- Ну, да... То есть я, конечно, не утверждаю, что все в точности так, когда обобщают, всегда пренебрегают какими-то деталями, но... Тогда можно говорить, что с какого-то времени началась... - набрав побольше воздуха, он собирался произнести «дифференциация», но покосился на Колло, - началось разделение словесности на низшие жанры и высшие. Потом их разница становилась все заметнее. Но все-таки высокая словесность, которая «ради истины» и для потребностей духа, господствовала. Когда же настала эра журналистики, другая ветвь, которая «ради красоты и удовольствия», эта самая художественная литература, вдруг взяла верх...

- И тогда-то объявили, что искусство должно быть бесполезно, - подхватил Бийо, - что оно оправдывается самим собой. И прочее в том же роде. Только вот что еще вы забыли: словесность имела цель воспитывать. Не уж говоря о ремесленнике, живописец не почитался за исправителя нравов... А вот актер - да. Но как носитель мысли писателя.

- Я с тобой не могу согласиться: живопись и в особенности живопись имела морально-назидательную цель, - возразил ББ.

- Словесность, на мой взгляд, - отозвался Мари-Жан, - как и живопись, вечно колебалась между поучением и изображением, между тем, что должно быть и тем, что есть.

- Главное, что это присутствовало, - сказал Бийо.

- А высокая словесность совершенно выродилась в философию! - закончил свою мысль Вилат.

Тут Барнав перестал делать вид, что читает журнал:

- Это почему - «выродилась»?

Сначала Вилат немного растерялся, но старался это не слишком обнаружить.

- Выродилась?.. Ну, потому что... потому что философия очень уж абстрактна. Потому что философия стала пренебрегать стилем и формой... Потому что философия почти совсем исторгла из себя эмоциональное... - Обрадовавшись, что нашел аргумент, он повернулся в сторону Эро. - Вот-вот: между поучением и изображением, между идеальным и реальным. И между духовным и эмоциональным тоже было равновесие. И это была самая высокая и самая сильная с точки зрения влияния на людей словесность, подлинное искусство.

- И аудитория была наиболее просвещенная и... и деятельная, - поторопился на выручку ББ. - Возможно, Отсюда я превратно воспринимаю картину, но философия составляет круг чтения очень избранной публики, тогда как победившая литература сюжета, литература «ради удовольствия» спустилась на тот слой читателей, которые мало мыслят и мало действуют.

Бийо посмотрел на бывшего коллегу, словно нехотя с ним соглашается:

- Может, поэтому мы так стремились в литературу, что наша аудитория была деятельна.

Барнав, не любитель публичных дискуссий, тем не менее ответил, адресуясь к Вилату в первую очередь:

- Но в то же время философия сблизила словесность и подлинную науку. И потом, философия следующего века отнюдь не пренебрегала ни стилистической формой, ни эмоциями, ни образами.

ББ и сам хотел сделать такое замечание, поэтому поспешно добавил:

- Ваши слова, Барнав, справедливы, но в отношении экзистенциалистов и постмодерна, однако в целом... В целом философия, с точки зрения философической, есть отрицание словесности.

Колло занимала частная сторона проблемы, и он горячо поддержал Бийо:

- Мы стремились в литературу! И особенно в театр, Бийо, ведь так!.. Вилат, как ни странно, точно говорит: одним поучением, одним только действием на разум многого не добьешься. Идеал нужно показывать!

- А вот это, - негромко ответил Барнав, - зависит от просвещенности человека.

- Вы все еще верите в возможность изменить человека рационально, действуя на его разум? - вопрос Мари-Жана не дал ему уйти от разговора.

- Это вопрос не веры, а принципа.

Колло не отступал:

- И я лично вполне согласен с тем, что философия Гегеля по сравнению с философией Вольтера - вырождение!

Вилат вынужден был что-то ответить.

- Наверное, я выразился как-то неудачно... получилось резко, но я имел в виду «выродилась» - как в природе. Есть же такие тупиковые ветки на древе эволюции, когда один какой-то вид не деградирует, но и не развивается дальше... Я это имел в виду.

- Все, что не развивается, всегда деградирует, - бросил Бийо.

- Да, но... Если рассуждать таким образом, - как обычно, ББ искал компромисс, - то, наверное, все или почти виды искусства, и словесность, и философия, и некоторые науки находятся в тупике. Однако - как и в природе, позволю себе продолжить эту параллель, - от исчезновения их спасает синтез, возникновение новых форм, жанров, видов... Появилась же синема как синтез театра и живописи, именно в тот момент, когда и традиционный театр исчерпывал уже свои ресурсы, и эксперименты в живописи обретали характер антиэстетический.

- Говоря откровенно, за редким исключением синтез жанров ведет к тому же, что и все попытки совместить несколько свойств или функций в одном предмете. «Ни богу свечка, ни черту кочерга» получается... Это мой взгляд на вещи, я ничего не обобщаю, - чтобы избежать упреков, закончил Бийо.

- А сильная дифференциация ведет в науке - к изолированности знаний! а в искусстве - к исчерпанию жанра! - запальчиво возразил Вилат.

- А общая интеграция ведет к снижению качества знания в отдельной области и об отдельном предмете, - парировал Бийо, но не выдержал и едва заметно улыбнулся.

Появился Жюно.
Извините, я учился давно и в науках несведущ. Но вот, к примеру, взять пирог с вишнями. Если все его компоненты - ягоды, сахар, муку, яйцо, приправы, глазурь, - положить на тарелку в отдельности, я уверен, граждане, вы бы их есть не стали. Если те же компоненты растереть, переболтать и сунуть в печь, это была бы однородная, но весьма неаппетитная масса. Я же как делаю? Каждому компоненту отвожу свой черед. Смешиваю их не сразу все, а в положенном порядке и нужной пропорции. Вот, пробуйте, пожалуйста.

Посетители рассмеялись, а Вилат воскликнул:

- Ой, самое убедительное доказательство - наглядное... особенно вкусное!




ББ. ...Вы говорили, что музыка, как вид искусства, шла своим путем и совершенно иначе отражала время, чем живопись и литература...

ВИЛАТ. Я имею в виду, что... что между стилями и направлениями литературы и изобразительных искусств можно провести аналогии. И легче определить временную принадлежность - если стилизации исключить. А с музыкой сложней. И еще - эволюция архитектуры, например, очевидна даже непосвященному человеку. Эволюция живописи тем более. А вот в музыке очень длинные периоды кажутся... ну, какими? слово подскажите! Какими-то одинаковыми... внутренне застывшими... монотонными... Да, я думал тоже, что это из-за того, что музыка долго оставалась церковной... Профессиональная, о народной я не говорю... Но не в этом причина - и живопись и скульптура были церковными... И только в 19-м веке в музыке стала заметна динамика...

ББ. А как можно объяснить, что язык живописи пятисот-, семисотлетней давности нам все-таки понятен, а вот ключ к музыкальным шифрам, кажется, безнадежно утрачен?.. Старые мастера живописи притягивают зрителей, как знатоков - хорошо выдержанное вино. Но мне не доводилось видеть такого же интереса к старинной музыке... Прав ли я? - она знакома лишь немногим специалистам...

ВИЛАТ. Да, правда... Правда!.. В музыке, конечно, те же мысли и чувства, что и в литературе, и живописи. Но слова больше лгут… Лица, жесты и краски тоже могут лгать... И в то же время упрощать… Музыка искренней и богаче. Это особенно видно в операх, а иногда даже текст и музыка противоречат друг другу… Конечно, есть и типы и типажи, жанры и стили, повторы и клише. Ни один вид искусства от этого не свободен. Но… все равно, в музыке трудней впасть в банальность… Тот же Бах - у него строго заданные музыкальные формы. Но сколько внутри оттенков!..

ББ. И я хотел сказать, что однажды напечатанная книга, даже если она невостребована, все-таки есть, она - существует. А произведение, которое не исполняется, умирает… И получается - чтиво накапливается, в нем больше вероятность повторов. А музыка подвергается более суровому отбору…

ВИЛАТ. ...Знаешь, что мне кажется... Я понимаю, почему Ги де Бор и другие, леттристы, дадаисты, футуристы... кто еще? в общем, все, кто требовал нового языка, почему они... Потому что буквально каждое слово несет на себе груз многих-многих ассоциаций, каких-то... контекстов... Да ведь? Стоит произнести "мимоза" - мы тут же мысленно добавляем "недотрога", "нарцисс" упорно связывается в нашем представлении с тем мифом и с самовлюбленностью... И в конце концов трудно говорить так, чтобы тебя поняли точно и чтобы ты сам себя понял точно...

ББ. "Точно" - значит "однозначно". Иногда ведь нужна и однозначность...
Ты верно ставишь вопросы - как раз то, о чем пишет Полан в "Тарбских цветах", и все же, Жоашен, не во всем я с тобой согласен. В театре, например, новые способы и приемы почти совершенно победили. В живописи... во всяком случае, закрепились, потому что наряду с продолжателями Ван Дейка работают и продолжатели Ван Гога, и продолжатели... как же его зовут? Да, Шагала. И своя аудитория есть у каждого. В музыке... Не знаю, но ты же говоришь мне, что в симфонических, балетных и оперных жанрах победила атональность (увы, увы!) И лишь словесность - ты прав - не сдалась никаким леттристам... Почему?.. Не знаю, Жоашен. Может, потому что виды искусства, обращающиеся непосредственно к нашим чувствам или ощущениям, радикально изменить проще, чем восприятие слова?.. Может, потому что трудней сделать заинтересованный и понимающий вид перед явной бессмыслицей слов, чем перед каким-то черным квадратом?..
Я думаю, что искусство - род игры. Поэтому оно должно нравится... Нравится должен прежде всего процесс. С этой точки зрения, если художнику нравится создавать его черный квадрат - может быть, это тоже искусство. Но игра же предполагает и обращенность к другим, к кому-то, хотя бы вымышленному или воображаемому; игра не может быть замкнута совершенно в одной личности. А с этой точки зрения - испытывает ли кто-то удовольствие от черного квадрата? искусство ли это?
Игра имеет правила. Любая, и, значит, искусство не может существовать без каких-то правил... Нет, я не против, с моим-то любопытством, не против поисков нового, но что-то должно оставаться неизменно. Что-то самое главное, неразложимое на составные части. что и делает данный вид искусства самим собой... Отрицание правил игры говорит скорей о бессилии художника. Искусство в том и состоит, чтобы из семи известных нот и семи известных цветов, из семи миллионов известных слов создать нечто, имеющее и смысл, и поражающее новизной, и кажущееся знакомым, тайно давно знакомым...
И я люблю тех художников, которым это удается... В какой эпохе - это не столь важно... Преобразить известный миф, известную ассоциацию - или представить их красиво... передавать самые сложные и тонкие мысли так ясно и просто, не теряя при том сложности...

ВИЛАТ. "...что и делает данный вид искусства самим собой..." - вот! Вот это да. Как это вы точно сказали!




@темы: 18 век, 19 век, 20 век, homo ludens, Россия и Франция, дискуссии, история идей, история искусств, литературная республика, они и мы, товарищам