Директор театра
Чем больше артист, тем больше пауза!
библиотека Vive Liberta . apprendre par coeur



Перси Биши Шелли



ПЕСНЬ к ЗАЩИТНИКАМ СВОБОДЫ


перевод К.Бальмонта
Смелее, смелее, смелей!
Есть кровь на земле, отказавшей вам в пище.
Пусть кровь ваших ран, как рыданье очей,
Оплачет нашедших приют на кладбище.
Какая же скорбь справедливей такой?
Тот с другом расстался, тот с братом, с женой.
Кто скажет, что битва их смыла волной?

Проснитесь, проснитесь, проснитесь!
Тиран и невольник - враги-близнецы;
Разбейте оковы - и рвитесь и рвитесь,
В могилах вам внемлют сыны и отцы:
Их кости в безмолвных гробах содрогнутся,
Когда на погост голоса донесутся
Тех смелых, что рвутся на волю и бьются.
Пусть знамя горит высоко,
Когда за добычей помчится Свобода!
Пусть ветер его развевает легко,
Не ветер, а вздохи и голод народа.
И вы, вдохновенной сплотившись толпой,
Сражайтесь не в битве тупой и слепой,
Во имя Свободы идите на бой.

Вам слава, вам слава, вам слава!
Хваленье страдавшим в великой борьбе.
Никто не затмит наивысшее право,
Что вы завоюете в битве себе.
Не раз возникал победительный мститель,
Но тот настоящий герой-победитель,
Кто в силе, не мстя, над собою - властитель.

Скорее, скорее, скорей
Венчайтесь фиалкой, плющом и сосною!
Кровавые пятна средь пышных ветвей
Да скроются нежною их пеленою;
В них сила, надежда и вечности свет,
Но только забудьте про троицын цвет.
То память о прошлом, - в вас прошлого нет!


Огюст Барбье



БАРАБАНЩИК БАРРА
1792
Скульптору Давиду


Когда усобица владела нашим краем
И вдоль Вандеи шел пожаров страшных след,
Раз барабанщика четырнадцати лет
Взять довелось живьем шуанским негодяям.
Бестрепетно глядел тот юноша в глаза им,
Вот засверкал кинжал, вот щелкнул пистолет,
- Кричи: "Да здравствует король!" - а если нет,
На месте мы тебя, бездельник, расстреляем!
Но, презирая смерть, спокоен и суров,
Он не видал их лиц и не слыхал их слов,
Он пред собой смотрел; за гранью небосвода,
Родной народ ему видением предстал.
И с криком пламенным "Да здравствует свобода!" -
Он под ударами убийц презренных пал!

- - -
Стихотворение посвящено Пьер-Жану Давиду (Давиду д'Анже), изваявшему скульптуру Жозефа Барра


ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ ГОД


1
Был день, когда, кренясь в народном урагане,
Корабль Республики, в смертельном содроганье,
Ничем не защищен, без мачт и без ветрил,
В раздранных парусах, средь черноты беззвездной,
Когда крепчал Террор в лохмотьях пены грозной,
Свободу юную едва не утопил.
Толпились короли Европы, наблюдая,
Как с бурей борется Республика младая, -
Угроза явная для королей других!
Корсары кинулись к добыче, торжествуя,
Чтоб взять на абордаж, чтоб взять ее живую, -
И слышал великан уж злобный гик.
Но, весь исхлестанный ударами ненастья,
Он гордо поднялся, красуясь рваной снастью,
И, смуглых моряков набрав по всем портам,
Не пушечный огонь на королей низринул,
Но все четырнадцать народных армий двинул, -
И тут же встало все в Европе по местам!

2
Жестокая пора, год Девяносто третий,
Не поднимайся к нам из тех десятилетий,
Венчанный лаврами и кровью, страшный год!
Не поднимайся к нам, забудь про наши смуты;
В сравнении с тобой мы только лилипуты,
И для тебя смешон визг наших непогод.
Нет жгучей жалости к народам побежденным,
Нет силы в кулаках, нет в сердце охлажденном
Былого мужества и прежнего огня, -
А если страстный гнев порою вырастает, -
Мы задыхаемся, нам пороху хватает
Не более чем на три дня!


Сильвие Страхимир Краньчевич



RESSURECTIO*


Улицы в огне пожара, над Парижем смерть витает:
Восемнадцатого века год великий полыхает.
Валят камни и деревья тени мрачные средь ночи,
С криками идут на гибель, каждый смерти первый хочет.
Доски стонут под ногами, и помост трухлявый гнется.
Пасть раскрыта баррикады, флаг над ней трехцветный вьется.
Словно призраки на стенах вдруг сплетаются руками,
И сверкает из Бастильи желто-красным цветом пламя.
И летят в глубины улиц над землей большие тени,
И ужасных бликов пляска гаснет в дымном отдаленье.
Мальчик сел в гнилое кресло на вершине баррикады,
Для помазанников божьих троном бывшее когда-то.
Пурпур с кресла сорван бунтом; и дрожит оно, и глухо
Стонет, как на лобном месте оголенная старуха.
А на спинке, той, которой короля касалось тело,
Флаг, трехцветием блистая, вьется весело и смело.
Зарево пылает. Косу смерть оттачивает ровно,
Взмах руки: из пушек, ружей пули градом бьют по бревнам.
На колени опустился кто-то, кто-то пал без слова,
Лишь один над баррикадой встал, похожий на святого.
Не коленопреклоненно, но гранитною скалою
Встал великий, встал средь улиц, над свинцовым зноем боя.
Поднял правую он руку, тотчас по его приказу
Все в густом дыму рванулось, в пламени взметнулось сразу.
"Франция!" - воскликнул кто-то, и слезами взор закрыло:
Вспомнил он свой дом, отчизну, вспомнил то, что прежде было.
"Месть!" - вскричал другой, и снова заблистал взор на мгновенье,
Вспомнил он: страданья были - не было за них отмщенья.
Задрожала баррикада, лишь он встал стопою твердой,
И шагнул толпе навстречу, сделав знак главою гордой.
Он ступал широким шагом по залитым кровью бревнам,
И за ним толпа летела, словно по тропинке ровной,
И кричала вдохновенно: "Братство, Равенство, Свобода!"
Все быстрее неизвестный мчался впереди народа.
И никто не знал, ни кто он, ни откуда появился,
И потом, после победы, не нашли, куда он скрылся.
Только раненным смертельно стало ясно среди ночи,
В час, когда слезой последней затуманило им очи:
Он покинул неизвестность, чтобы кануть в неизвестность, -
Метеор, что на мгновенье осветил средь мрака местность.
На сверкавший след смотрели и с улыбкой умирали:
То Христос сошел с креста к нам, вел в победные нас дали.

- - -
* Воскресение (лат.)


Эжезипп Моро, Пьер Дюпон, Шарль Жилль, Огюст Барбье, Пьер-Жан Беранже, Пьер Венсар-старший, Гюстав Леруа, Пьер Лашамбоди, Эжен Потье, Жан-Батист Клеман, Виктор Гюго - в книге Ю.Данилина «Очерк французской политической поэзии XIX века: от Июльской революции до Парижской коммуны»





Каролина Павлова



РАЗГОВОР В ТРИАНОНЕ


Ночь летнюю сменяло утро;
Отливом бледным перламутра
Восток во мраке просиял;
Погас рой звезд на небосклоне,
Не унимался в Трианоне
Веселый шум, и длился бал.

И в свежем сумраке боскетов
Везде вопросов и ответов
Живые шепоты неслись;
И в толках о своих затеях
Гуляли в стриженых аллеях
Толпы напудренных маркиз.

Но где, в глуби, сквозь зелень парка
Огни не так сверкали ярко, -
Шли, избегая шумных встреч,
В тот час, под липами густыми,
Два гостя тихо, и меж ними
Иная продолжалась речь.

Не походили друг на друга
Они: один был сыном юга,
По виду странный человек:
Высокий стан, как шпага гибкой,
Уста с холодною улыбкой,
Взор меткий из-под быстрых век.

Другой, рябой и безобразный,
Казался чужд толпе той праздной,
Хоть с ней мешался не впервой;
И шедши, полон думой злою,
С повадкой львиной он порою
Качал огромной головой.

Он говорил: "Приходит время!
Пусть тешится слепое племя;
Внезапно средь его утех
Прогрянет черни рев голодный,
И пред анафемой народной
Умолкнет наглый этот смех".

- "Да, - молвил тот, - всегда так было;
Влечет их роковая сила,
Свой старый долг они спешат
Довесть до страшного итога;
Он взыщется сполна и строго,
И близок тяжкий день уплат.

Свергая древние законы,
Народа встанут миллионы,
Кровавый наступает срок;
Но мне известны бури эти,
И четырех тысячелетий
Я помню горестный урок.

И нынешнего поколенья
Утихнут грозные броженья,
Людской толпе, поверьте, граф,
Опять понадобятся узы,
И бросят эти же французы
Наследство вырученных прав".

- "Нет! не сойдусь я в этом с вами, -
Воскликнул граф, сверкнув глазами, -
Нет! лжи не вечно торжество!
Я, сын скептического века,
Я твердо верю в человека
И не боюся за него.

Народ окрепнет для свободы,
Созреют медленные всходы,
Дождется новых он начал;
Века считая скорбным счетом,
Своею кровью он и потом
Недаром почву утучнял..."

Умолк он, взрыв смиряя тщетный;
А тот улыбкой чуть заметной
На страстную ответил речь;
Потом, взглянув на графа остро:
"Нельзя, - сказал он, - Калиостро
Словами громкими увлечь.

Своей не терпишь ты неволи,
Свои ты вспоминаешь боли,
И против жизненного зла
Идешь с неотразимым жаром;
В себя ты веришь, и недаром,
Граф Мирабо, в свои дела.

Ты знаешь, что в тебе есть сила,
Как путеводное светило
Встать средь гражданских непогод;
Что, в увлеченьи вечно юном,
Своим любимцем и трибуном
Провозгласит тебя народ.

Да, и пойдет он за тобою,
И кости он твои с мольбою
Внесет, быть может, в Пантеон;
И, новым опьянев успехом,
С проклятьем, может быть, и смехом
По ветру их размечет он.

Всегда, в его тревоге страстной,
Являлся, вслед за мыслью ясной,
Слепой и дикий произвол;
Всегда любовь его бесплодна,
Всегда он был, поочередно,
Иль лютый тигр, иль смирный вол.

Толпу я знаю не отныне:
Шел с Моисеем я в пустыне;
Покуда он, моля Творца,
Народу нес скрижаль закона, -
Народ кричал вкруг Аарона
И лил в безумии тельца.

Я видел грозного пророка,
Как он, разбив кумир порока,
Стал средь трепещущих людей
И повелел им, полон гнева,
Направо резать и налево
Отцов, и братий, и детей.

Я в цирке зрел забавы Рима;
Навстречу гибели шел мимо
Рабов покорных длинный строй,
Всемирной кланяясь державе,
И громкое звучало Ave!
Перед несметною толпой.

Стоял жрецом я Аполлона
Вблизи у Кесарева трона;
Сливались клики в буйный хор;
Я тщетно ждал пощады знака, -
И умирающего Дака
Я взором встретил грустный взор.

Я был в далекой Галилее;
Я видел, как сошлись евреи
Судить мессию своего;
В награду за слова спасенья
Я слышал вопли исступленья:
"Распни его! Распни его!"

Стоял величествен и нем он,
Когда бледнеющий игемон
Спросил у черни, оробев:
"Кого ж пущу вам по уставу?"
- "Пусти разбойника Варавву!" -
Взгремел толпы безумный рев.

Я видел праздники Нерона;
Одет в броню центуриона,
День памятный провел я с ним.
Ему вино лила Поппея,
Он пел стихи в хвалу Энея, -
И выл кругом зажженный Рим.

Смотрел я на беду народа:
Без сил искать себе исхода,
С тупым желанием конца, -
Ложась средь огненного града,
Людское умирало стадо
В глазах беспечного певца.

Прошли века над этим Римом;
Опять я прибыл пилигримом
К вратам, знакомым с давних пор;
На площади был шум великой:
Всходил, к веселью черни дикой,
Ее заступник на костер...

И горьких встреч я помню много!
Была и здесь моя дорога;
Я помню, как сбылось при мне
Убийство злое войнов храма, -
Весь этот суд греха и срама;
Я помню гимны их в огне.

Сто лет потом, стоял я снова
В Руане, у костра другого:
Позорно умереть на нем
Шла избавительница края;
И, бешено ее ругая,
Народ опять ревел кругом.

Она шла тихо, без боязни,
Не содрогаясь, к месту казни,
Среди проклятий без числа;
И раз, при взрыве злого гула,
На свой народ она взглянула, -
Главой поникла и прошла.

Я прожил ночь Варфоломея;
Чрез груды трупов, свирепея,
Неслась толпа передо мной
И, новому предлогу рада,
С рыканьем зверским, до упада
Безумной тешилась резней.

Узнал я вопли черни жадной;
В ее победе беспощадной
Я вновь увидел большинство;
При мне ватага угощала
Друг друга мясом адмирала
И сердце жарила его.

И в Англии провел я годы.
Во имя веры и свободы,
Я видел, как играл Кромвель
Всевластно массою слепою
И смелой ухватил рукою
Свою достигнутую цель.

Я видел этот спор кровавый,
И суд народа над державой;
Я видел плаху короля;
И где отец погиб напрасно,
Сидел я с сыном безопасно,
Развратный пир его деля.

И этот век стоит готовый
К перевороту бури новой,
И грозный плод его созрел,
И много здесь опор разбитых,
И тщетных жертв, и сил сердитых,
И темных пронесется дел.

И деву, может быть, иную,
Карая доблесть в ней святую,
Присудит к смерти грешный суд;
И, за свои сразившись веры,
Иные, может, темплиеры
Свой гимн на плахе запоют.

И вашим внукам расскажу я,
Что, восставая и враждуя,
Вы обрели в своей борьбе,
К чему вас привела свобода,
И как от этого народа
Пришлось отречься и тебе".

Он замолчал.- И вдоль востока
Лучи зари, блеснув широко,
Светлей всходили и светлей.
Взглянул, в опроверженье речи,
На солнца ясные предтечи
Надменно будущий плебей.

Объятый мыслью роковою,
Махнул он дерзко головою, -
И оба молча разошлись.
А в толках о своих затеях,
Гуляли в стриженых аллеях
Толпы напудренных маркиз.


1848

Три века русской поэзии / Составитель Ник.Банников (М.: Просвещение, 1968)



Джозуэ Кардуччи



Сa ira


I
Холмы Бургундии и Марнский дол в сиянье;
Над ними солнца свет: снимают виноград.
Пикардская земля погружена в мечтанье
О плуге - хочет вновь родить зеленых чад.
Но гневно режет нож лозу в глухом алканье,
Секирой падает и, мнится, крови рад.
И пахарь, красный диск следя за дальней гранью,
В простор нагих полей вперяет смутный взгляд.
Бодец возносится над мирными быками,
Как бы играя в мяч, и падает на плуг
Бич с воем: "Франция, вперед! Победа с нами!"
Плуг в борозде скрипит; и вся земля вокруг
Дымится; воздух жгуч и омрачен тенями,
Войну зовущими и жаждущими мук.

II
Сыны своей страны, усталой, изнуренной,
в борьбу за идеал, вооружась, пошли;
белы, лазоревы, багряны эскадроны, -
цветы отчизны их, плебейской их земли.
Клебер с косматыми бровями, разъяренный,
рычащий лев - пред ним трепещут короли;
и ты, в свой светлый путь, в опасности влюбленный,
Гош, факел юности, что смелые зажгли!
Десе, избравший долг и подаривший славу
другим, и ты, Мюрат, о шумный вал морской,
солдат, погубленный короной и державой;
и ты, Марсо, кто жизнь окончил, как герой,
лет двадцати семи швырнув ее, по праву,
кольцом, подаренным невестой молодой.

III
В блестящем Тюильри, где в суете банкета
колени преклонил перед попом Капет,
где кругу верному дворян Антуанетта
доверила, смеясь и плача, свой секрет,
В лучах вечернего ласкающего света
Встает не знающий ни радостей, ни бед,
с веретеном в руке фантом, в веках воспетый,
и прялкою своей касается планет.
И, неустанная, прядет, прядет упорно,
все вечера прядет, при звездах и луне,
старуха вещая, не чувствуя обузы.
Брауншвейгцы близятся - и впереди позорный
столб; чтоб в петле висеть мятежнику, вполне
достаточен запас веревок у француза!

IV
За неудачею другая неудача,
как дождь из облаков. Лонгви познал разгром.
Те, кто смогли бежать оттуда после сдачи,
пред Ассамблеею стоят, как пред судом.
"Ведь мы, в своих стенах, терпели недостачи:
враг был сильнее нас - орудьями, числом,
Лавернь исчез, в ночи измену пряча,
Без пушек, что могли мы сделать под огнем?"
"Погибнуть!" - им в ответ вся Ассамблея строго.
На лицах беглецов блестит слеза святая,
и прочь они идут, не поднимая глаз.
Страна в опасности. Настал великий час!
И колокол гудит от крыльев птичьей стаи:
"О Франции народ, на помощь, на подмогу!"

V
Вниманье, граждане! Оставьте ваши крики!
Вчера Верден открыл врагу свои врата:
его распутницы льнут к чуждому владыке,
дарят ему цветы и славят д'Артуа;
льют вина белые, разнузданны и дики,
к уланам на балах влечется их мечта!
О город пекарей, стыд, стыд тебе великий,
позор тебе и смерть под взмахами кнута!
Но Борипер, лишь честь избрав своей дорогой,
последний вызов шлет возвышенной душою
судьбе, грядущему и нам в далеких днях.
Герои древности явились в небесах!
Там нерожденные встают народы, воя:
"О Франции народ, на помощь, на подмогу!"

VI
И знамя черное над ратушей подъято,
кричит: "Назад!" любви и солнечным лучам;
в зловещей тишине гремят пальбы раскаты -
предупреждение всечастное врагам.
И мнится группою суровых древних статуй,
тревожно внемлющих стремительным вестям,
народ; всех мысль одна объединила свято:
"Чтоб жить родной стране, сегодня гибель нам!"
К Дантону, бледному гиганту, женщин фурий
злословье буйное доходит; босоноги
и бледны дочери; лишь гнев - оружье их.
Марату дорог вид толпы, гонимой бурей;
по улицам спешит, ножи остря в тревоге,
окровавленный люд - искать врагов своих.

VII
И призрак мстительный, друидами внушенный,
томит и мучает высокий дух вождей:
над папской крепостью, над башней Авиньона
несется смутный вихрь неистовых страстей.
О, альбигойцев страсть, о, к правде устремленный
пыл гугенотов, скорбь из-за благих идей!
Клокочет эта кровь, и бродит исступленно
и сладкой гибелью пьянит сердца людей.
Вот кара за грехи, вот трибунал ужасный,
чья тень гигантская гласит о веке новом!
О дева Франции, сияя белизной,
спасая жизнь отца, безумна и прекрасна,
рукой стремительной сосуд с питьем багровым
ты подняла - и пьешь кровь близких, пред толпой!

VIII
Ручьи печалятся, и внятен вздох глубокий
В летящих из-за гор Савойи ветерках.
Железа, ярости теперь настали сроки:
Маркиза де Ламбаль простерта на камнях.
Да, в золоте кудрей, что льются, как потоки,
Она, раздетая, повержена во прах;
И тело теплое цирюльник мнет жестокий
Рукой кровавою, забыв недавний страх.
"Какая белая! - бормочет в диком гневе. -
Не шея - лилия! А щечки - нам на горе!
С гвоздикой сходен рот - под стать чистейшей деве!
Ты, пышнокудрая, с глазами цвета моря!
Там, в Тампле, без тебя тоскливо королеве -
Но боги смерти ей снесут подарок вскоре!"

IX
Монархи Франции в торжественной столице
таких знамен еще не видели в былом!
Твердыня мрачная, в смятенье, схожа с птицей
ночной, напуганной полуденным лучом.
Там, в средние века, велел навек смириться
Филипп Красивый тем, кто плащ носил с крестом, -
последний тамплиер в зловещую темницу
зовет последнего Капета с торжеством!
Вот шествие идет, безмерной жутью вея;
надменная глава копье отяжеляет
и тянется в окно. В испуге и смущенье,
в окно угрюмого дворца король взирает
на свой народ, моля у господа прощенья
за неизбывный грех - за ночь Варфоломея.

X
Не конь ли варвара, копытом оземь бьющий,
прервал Баярда сон в могильной тишине?
Над орлеанскою долиною цветущей
не Дева ли штандарт возносит в вышине?
От Гарды ветреной до Сонны, вдаль текущей,
кто с песнями идет по брошенной стране,
средь рухнувших дерев? Не к смерти ли зовущий
Верцингеторикс встал над галлами в огне?
Нет! Это Дюмурье, шпион, находит гений
Конде в своей душе и, наклоняясь над картой
военной, мечет взор пылающим копьем
в безвестные холмы, что встали, как ступени,
и говорит: "Вот здесь, о войско новой Спарты,
мы счастье Фермопил французских обретем!"

XI
Рассвет над тусклыми аргонскими холмами
встает, медлителен, тосклив и одинок.
Висит трехцветное простреленное знамя
на мельнице Вальми, час боя недалек.
Стой, белый мельник, стой! Сегодня жерновами
событья в будущем размалывает рок;
и рать гражданская, с разутыми ногами,
в крови, взялась сама вращать тяжелый блок.
И Келлерман, крича: "Живи, отчизна!" - шпагу
взметнул над пушками. Ответный слышен вой -
эпически ряды смыкают санкюлоты.
Марсельский гимн парит с неслыханной отвагой -
архангел нации, родившей новый строй,
аргонские леса будя от их дремоты.

XII
Шагайте, родины освобожденной дети,
под песню доблести, под грохот канонад!
День славы наступил, и видно всей планете,
как стяги красные танцуют песне в лад.
Сумятица и страх; дрожащему в карете
монарху прусскому постыден путь назад;
и эмигранты вспять бегут в мгновенья эти:
болезни, холода и голод им грозят.
Багров и сумрачен, над грязью и разливом
горит закат; холмы, отбрасывая тень,
сияют славою под скромными лучами.
И, отдален от всех, охваченный порывом,
сам Гёте говорит столетью: "В этот день
предстала новая история пред нами".

1883


На LXXVIII годовщину провозглашения Французской республики


Ты в небесах, сентябрьское светило,
как тот, кто прожил лучшие года
и грустно ждет заката: луч унылый
ты в сумрак устремляешь навсегда.
Глубокой, скорбной, ясной и нетленной
улыбкой ты даришь земную даль;
на склонах греешь лозы и вселенной
несешь Свободы гордую скрижаль.
Вина, друзья, вина! Лишь сок кипучий
оцепененье нервное прервет,
разгонит мыслей сумрачные тучи,
тоске сердечной полный даст исход.
Вина мне и железа! Как когда-то
в бессмертной песне требовал Алкей:
железа, чтобы пал тиран проклятый,
вина, чтоб тризну справить веселей!
Но, сталь и бронза, вы в руке тиранов,
и Канта "Чистый разум" прусский штык
острит, и Кёрнер, зычной песней грянув,
к баварской пушке радостно приник.
Вольтер, в гробу ворочайся с опаской:
король Вильгельм гарцует над тобой,
с империей священною - под каской
и с верою распятой - под броней;
в руке, что колебалась меж бокалом
и утварью святой, блестит в лучах
сталь, некогда воякой-феодалом
проверенная в баденских боях.
А белое чело стыдом покрыто!..
О древняя республика, ты - сон?
Монарха конь вдавил в тебя копыто, -
ужель в пыли ты замолчал, Дантон?
Вина, забвенья! Да, тот люд великий
к нам, эпигонам, больше не придет!
Гроза была в его речах и клике,
Ии силу мышц ему родной народ
дал от себя! О, где тот день весенний,
когда, как бык, он, путы разорвав,
мыча, швырял рогами по арене
царей, попов, войска чужих держав!
Вина, друзья! И брызнул в эту эру
из глаз Марата яростным огнем
смех, и вознес он из своей пещеры
ужасный лоб под солнечным лучом.
В груди скопил он с рвением героя
стыд двадцати веков, весь их укор,
все то свирепое и роковое,
что люди выносили с давних пор.
Подземные убийства и мученья,
тоску всех возрастов и всех полов,
бесчестье тела, духа оскверненье,
в конюшнях графа д'Артуа рабов -
он все представил сразу; взор кровавый
постиг весь ужас, живший вкруг него;
и, завывая, призывал он к правой,
к тысячекратной мести - одного!
И опыт ненависти и страданий
в нем сердце сжал и чувство изощрил;
как пес, измену чуял он заране,
как тигр, рычал он, не жалея сил.
Но то, что крылось в темноте грядущей,
Максимильян в черед услышал свой
и, как косарь, прямым путем идущий,
глядел в лазурь, размахивал рукой.
У рубежа распаханной равнины
вновь буря ждет угрюмого жреца;
о мрачные жнецы земной судьбины,
вы труд не довершили до конца!
Проклятие тебе среди столетий,
о термидор, позорный и тупой!
Предстал ты - и поник в кровавом свете
Сен-Жюст светловолосой головой.
Будь проклят ты за то, что преклоненным
народам трон еще внушает страх!
Ты Франции предстал Наполеоном,
ты честь и доблесть погасил в сердцах.


21 сентября 1870 года

Перевод И.Поступальского. Джозуэ Кардуччи. Избранное. М., 1958


связь времен

@темы: 18 век, 1830-е, 1848, 19 век, homo ludens, Великая французская революция, Великобритания, Германия, Европа, Июльская монархия, Июльская революция, М.Робеспьер, Франция, дискуссии, история идей, история искусств, история моды, источники/документы, литературная республика, массы-классы-партии, они и мы, персона, полезные ссылки, революции, реставрация, свобода-право-власть, скачать бесплатно, событие, социальная история, товарищам, утопия