Директор театра
Чем больше артист, тем больше пауза!
библиотека Vive Liberta . apprendre par coeur



Андре Шенье. Оды и ямбы. Публицистика



Вильям Блейк



ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ


КНИГА ПЕРВАЯ
Смерть над Европой нависла; виденья и тучи на Францию
пали -
Славные тучи! Ничтожный король заметался на меченом
смертью
Ложе, окутан могильным туманом; ослабла десница;
и холод,
Прянув из плеч по костям, влился в скипетр, чрезмерно
тяжелый для смертной
Длани - бессильной отныне терзать и кровавить цветущие
горы.
Горы больные! Стенают в ответ королевской тоске
вертограды.
Туча во взоре его. Неккер, встань! Наступило
зловещее утро.
Пять тысяч лет мы проспали. Я встал, но душа пребывает
во дреме;
Вижу в окне, как седыми старухами стали
французские горы.
Жалкий, за Неккера держится, входит Король в зал
Большого Совета.
Горы тенистые громом, леса тихим граяньем стонут
во страхе.
Туча пророческих изобличений нависла над крышей
дворцовой.
Сорок мужей, заточенных печалью в темницу души
королевской,
Как праотцы наши - в сумерках вечных, обстали больного
владыку,
Францию перекричать обреченно пытаясь, воззвавшую
к туче.
Ибо плебеи уже собрались в Зале Наций.
Страна содрогнулась!
Небо французское недоуменно дрожит вкруг растерянных.
Темень
Первовремен потрясает Париж, сотрясает
Бастилии стены;
Страж и Правитель во мгле наблюдают, страшась, нарастающий
ужас;
Тысяча верных солдат дышит тучей кровавой Порядка
и Власти;
Черной печалью Чумленный зарыскал, как лев, по чудовищным
тюрьмам,
Рык его слышен и в Лувре, не гаснет под ветром судилища
факел;
Мощные мышцы трудя, он петляет, огнем опаляет
Законы,
Харкает черною кровью заветов, кровавой чумою
охвачен,
Силясь порвать все тесней и больней его тело
щемящие цепи,
Полупридушенным волком, к жильцам Семи Башен взывая,
хрипит он.
В Башне по имени Ужас был узник за руки, и ноги,
и шею
С камнем повенчан цепями; Змий в душу заполз и запрятался
в сердце,
Света страшась, как в расщелине скальной, - пророчество
стало Пророку
Вечным проклятьем. А в Башне по имени Тьма был одет
кандалами
(Звенья ковались все мельче, ведь плоть уступала железу -
и жало
Голую кость) королевич Железная Маска - Лев Вечный
в неволе.
В Башне по имени Зверство скелет, отягченный цепями,
простерся,
Дожелта выгрызен Вечным Червем за отказ оправдать
преступленья.
В Башне по имени Церковь невинности мстили, которая
скверне
Не покорилась: ножом пресекла растлевающий натиск
прелата, -
Ныне, как хищные птицы, терзали ей тело
Семь Пыток Геенны.
В Башне по имени Правопорядок в нору с детский гроб втиснут
старец.
Вся заросла, как лианами мелкое море, седой бородою
Камера, где в хлад ночной и в дневную жару слизь
давнишнего страха
Считывал он со стены в письменах паутины - сосед
скорпионов,
Змей и червей, равнодушно вдыхавших мученьем загаженный
воздух:
Он по велению совести с кафедры в граде Париже
померкшим
Душам вещал чудеса. Заточен был силач, палачом
ослепленный,
В Башне по имени Рок - отсекли ему руки и ноги, сковали
Цепью, ниспущенной сверху, середку, - и только провидческой
силой
Он ощущал, что отчаянье - рядом, отчаянье ползает вечно,
Как человек - на локтях и коленях... А был - фаворит
фаворита.
Ну, а в седьмой, самой мерзостной, Башне, которая названа
Божьей,
Плоть о железа содрав, год за годом метался по кругу
безумец,
Тщетно к Свободе взывая - на том он ума и лишился, -
и глухо
Волны Безумья и Хаоса бились о берег души;
был виновен
Он в оскорбленье величества, памятном в Лувре и слышном
в Версале.
Дрогнули стены темниц, и из трещин послышались пробные
кличи.
Смолкли. Послышался смех. Смолк и он. Начал свет полыхать
возле башен.
Ибо плебеи уже собрались в Зале Наций: горючие искры
С факела солнца в пустыню несут красоты животворное
пламя,
В город мятущийся. Отблески ловят младенцы и плакать
кончают
На материнской, с Землей самой схожей, груди. И повсюду
в Париже
Прежние стоны стихают. Ведь мысль о Собранье несчастным
довлеет,
Чтобы изгнать прочь из дум, с улиц прочь роковые кошмары
Былого.
Но под тяжелой завесой скрыт Лувр: и коварный Король,
и клевреты;
Древние страхи властителей входят сюда, и толпятся,
и плачут.
В час, когда громом тревожит гробы, Королей всей земли
лихорадит.
К туче воззвала страна - алчет воли, - и цепи тройные
ниспали.
К туче воззвала страна - алчет воли, - тьма древняя бродит
по Лувру,
Словно во дни разорений, проигранных битв и позора,
толпятся
Жирные тени, отчаяньем смытые дюны, вокруг государя;
Страх отпечатан железом на лицах, отдавлены мрамором
руки,
В пламени красного гнева и в недоумении тяжком
безмолвны.
Вспыхнул Король, но, как черные тучи, толпой приближенные
встали,
Тьмою окутав светило, но брызнул огонь венценосного
сердца.
Молвил Король: "Это пять тысяч лет потаенного страха
вернулись
Разом, чтоб перетрясти наше Небо и разворошить
погребенья.
Слышу, сквозь тяжкие тучи несчастия, древних монархов
призывы.
Вижу, они поднимаются в саванах, свита встает вслед
за ними.
Стонут: беги от бесчинства живущих! все узники вырвались
наши.
В землю заройся! Запрячься в скелет! Заберись
в запечатанный череп!
Мы поистлели. Нас нет. Мы не значимся в списках живущих.
Спеши к нам
В камни и корни дерев затаиться. Ведь узники
вырвались ныне.
К нам поспеши, к нам во прах - гнев, болезнь, и безумье,
и буря минуют!"
Молвил, и смолк, и чело почернело заботой, насупились
брови, -
А за окном, на холмах, он узрел, загорелось, как факелы,
войско
Против присяги, огонь побежал от солдата к солдату, -
и небом,
Туго натянутым, грудь его стала; он сел; сели
древние пэры.
Старший из них, Дюк Бургундский, поднялся тогда одесную
владыки,
Красен лицом, как вино из его вертограда;
пахнуло войною
Из его красных одежд, он воздел свою страшную
красную руку,
Страшную кровь возвещая, и, как вертоград над снопами
пшеницы,
Воля кровавая Дюка нависла над бледным бессильным
Советом, -
Кучка детей, тучка светлая слезы лила в пламень мантии
красной, -
Речь его, словно пурпурная Осень на поле пшеницы, упала.
"Станет ли, - молвил он, - мраморный Неба чертог
глинобитной землянкой,
Грубой скамьею - Земля? Жатву в шесть тысяч лет
соберут ли мужланы?
В силах ли Неккер, женевский простак, своим жалким серпом
замахнуться
На плодородную Францию и династический пурпур, связуя
Царства земные в снопы, древний Рыцарства лес вырубая
под корень,
Радость сраженья - врагу, власть - судьбе, меч и скипетр
отдавая созвездьям,
Веру и право огню предавая, веками испытанный разум
В глуби земли хороня и людей оставляя нагими
на скалах
Вечности, где Вечный Лев и Орел ненасытно терзают
добычу?
Что же вы сделали, пэры, чтоб слезы и вещие сны
обманули,
Чтобы противу земли не восстал ее вечный посев сорным
цветом?
Что же предприняли в час, когда город мятежный
уже окружили
Звездные духи? Ваш древний воинственный клич пробудил ли
Европу?
Кони заржали ль при возгласах труб? Потянулись к оружию ль
руки?
В небе парижском кружатся орлы, ожидая победного
знака, -
Так назови им добычу, Король, - укажи на Версаль
Лафайету!"
Смолк, пламенея в молчанье. Кровавым туманом подернутый
Неккер
(Крики и брань за окном,) промолчал, но как гром над
гробами молчанье.
Молча лежали луга, молча стояли ветра, и двое
молчащих -
Пахарь и женщина в слабости - труп его слов обмывали
любовью,
Дети глядели в могилу - так Неккер молчал, так лицо прятал
в тучу.
Встал, опираясь на горы, Король и взглянул на великое
войско,
В небе затмившее кровью сверканье заката, и молвил
Бургундцу:
"Истинный Лев есе ти! Ты один утешенье в великой
кручине,
Ибо французская знать уж не верит в меня, письмена
Валтасара
В сердце моем прочитав. Неккер, прочь! Ты - ловец, ставший
ныне добычей.
Не для глумленья над нами созвали мы Штаты.
Не на поруганье
Роздали наши дары. Слышу: точат мечи, слышу: ладят
мушкеты,
Вижу: глаза наливаются кровью решимости в градах
и весях,
Древних чудес над страной опечалены взоры,
рыдают повсюду
Дети и женщины, смерчи сомнений роятся, печаль
огневеет,
В рыцарях - робость. Молчи и прощай! Смерчи стихнут,
как древле стихали!"
С тем он умолк, пламенея, - на Неккера красные тучи
наплыли.
Плача, Старик поспешил удалиться в тоске по родимой
Женеве.
Детский и женский звучал ему вслед плач унылый вдоль улиц
парижских.
Но в Зале Наций мгновенно прознали об этом позорном
изгнанье.
Все ж не умерился гнев благородных, а тучей вскипел
грозовою.
Громче же всех возопил, проклиная Париж,
его Архиепископ.
В серном дыму он предстал, в клокотанье огней и в кровавой
одежде.
"Слышишь, Людовик, угрозы Небес! Так испей, пока есть еще
время,
Мудрости нашей! Я спал в башне златой, но деяния злобные
черни
Тучей нависли над сном - я проснулся - меня разбудило
виденье:
Холоднорукое, дряхлое, снега белее, трясясь
и мерцая,
Тая туманом промозглым и слезы роняя на чахлые щеки,
Призраки мельче у ног его в саванах крошечных роем
мелькали,
Арфу держали в молчанье одни, и махали кадилом
другие;
Третьи лежали мертвы, мириады четвертых
вдали голосили.
Взором окинув сию вереницу позора, рек
старший из духов
Голосом резче и тише кузнечика: "Плач мой внимают
в аббатствах,
Ибо Господь, почитавшийся встарь, стал отныне лампадой
без масла,
Ибо проклятье гремит над страною, которую племя
безбожных
Нынче терзает, как хищники, взоры тупя, и трудясь,
и отвергнув
Святость законов моих, языком забывая звучаньемолитвы,
Сплюнув Осанну из уст. Двери Хаоса треснули, тьмы
неподобных
Вырвались вихрем огня - и священные гробы
позорно разверсты,
Знать омертвела, и Церковь падет вслед за нею, и станет
пустыня:
Черною - митра, и мертвой - корона, а скипетр и царственный
посох
С грудой костей государевых вкупе истлеют в час
уничтоженья;
Звон колокольный, и голос субботы, и пение ангельских
сонмов
Днем - пьяной песней распутниц, а ночью - невинности
воплями станет;
Выронят плуг, и падут в борозду - нечестны, непростимы,
неблаги,
Мытарь развратный заменит во храме жреца;
тот, кто проклят, - святого;
Нищий и Царь лягут рядом, и черви, их гложа, сплетутся
в объятье!"
Так молвил призрак - и гром сотрясал мою келью. Но тучей
покоя
Сон снизошел на меня. А с утра я узрел поруганье державы
И, содрогаясь, пошел к государю с отеческим Неба советом.
Слушай меня, о Король, и вели своим маршалам - в дело!
Господне
Слушай решенье: спеши сокрушить в их последнем прибежище
Штаты,
Дай солдатне овладеть этим градом мятежным, где кровью
дворянства
Ноги решили омыть, растоптав ему грудь и чело;
пусть поглотит
Этих безумцев Бастилия, Миропомазанник, вечною тьмою!"
Молвил и сел - и холодная дрожь охватила вельмож,
и очнулись
Монстры безвестных миров, ожидая, когда их спасут
и окликнут;
Встал дюк Омон, чья душа, как комета, не ведая цели,
ни сроков,
В мире носилась хаосорожденной, неся поруганье и гибель, -
Как из могилы восстав, он предстал в этот миг пред кровавым
Советом:
"Брошены армией, преданы нацией, мечены скорою смертью,
Слушайте, пэры, и слушай, прелат, и внемли, о Король!
Из могилы
Вырвался призрак Наваррца, разбужен аббатом Сийесом
из Штатов.
Там, где проходит, спеша во дворец, все немеют и чувствуют
ужас,
Зная о том, для чего он могилу покинул
до Судного часа.
Бесятся кони, трепещут герои, дворцовая
стража бежала!"
Тут поднялся самый сильный и смелый из отпрысков крови
Бурбонской,
Герцог Бретанский и герцог Бургонский, мечом потрясая
отцовским,
Пламенносущий и громом готовый, как черная туча,
взорваться:
"Генрих! как пламя отвесть от главы государя? Как пламенем
выжечь
Корни восстанья? Вели - и возглавлю я воинство
предубежденья,
Дабы дворянского гнева огонь полыхал над страною
великой,
Дабы никто не посмел положить благородные выи
под лемех".
Дюк Орлеанский воздвигся, как горные кряжи, могуч
и громаден,
Глядя на Архиепископа - тот стал белее свинца, -
попытался
Встать, да не смог, закричал - вышло сипом, слова
превратились в шипенье,
Дрогнул - и дрогнула зала, - и замер, - и заговорил
Орлеанец:
"Мудрые пэры, владыки огня, не задуть, а раздуть его
должно!
Снов и видений не бойтесь - ночные печали проходят
с рассветом!
Буря ль полночная - звездам угроза? Мужланы ли - пламени
знати?
Тело ль больно, когда все его члены здоровы? Унынью ли
время,
Если желания жгучие обуревают? Душе ли томиться, -
Сердце которой и мозг в две реки равномерно струятся
по Раю, -Лишь оттого, что конечности, грудь, голова и причинное
место
Огненным счастьем объяты? Так может ли стать угнетенным
дворянство,
Если свободен народ? Иль восплачет Господь, если счастливы
люди?
Или презреем мы взор Мирабо и решительный вид
Лафайета,
Плечи Тарже, и осанку Байи, и Клермона отчаянный голос,
Не поступившись величьем? Что, кроме как пламя,
отрадно петарде?
Нет, о Бездушный! Сперва лабиринтом пройди бесконечным
чужого
Мозга, потом уж пророчествуй. В гордое пламя,
холодный затворник,
Сердца чужого войди, - не сгори, - а потом уж толкуй
о законах.
Если не сможешь - отринь свой завет и начни привыкать
постепенно
Думать о них, как о равных, - о братьях твоих, а не членах
телесных,
Власти сознанья покорных. И прежде всего научись
их не ранить".
С места поднялся Король; меч в златые ножны возвратил
Орлеанец.
Знать колыхалась, как туча над кряжем, когда порассеется
буря.
"Выслушать нужно посланца толпы. Свежесть мыслей нам будет
как ладан!"
В нише пустой встал Омон и потряс своим посохом кости
слоновой;
Злость и презренье вились вкруг него, словно тучи
вкруг гор, застилая
Вечными снегами душу. И Генрих, исторгнув из сердца
пламенья,
Гневно хлестнул исполинских небесных коней и покинул
собранье.
В залу аббат де Сийес поднялся по дворцовым ступеням -
и сразу,
Как вслед за громом и молнией голос гневливый грядет
Иеговы,
Бледный Омона огонь претворил в сатанинское пламя
священник;
Словно отец, увещающий вздорного сына, сгубившего
ниву,
Он обратился к Престолу и древним горам,
упреждая броженье.
"Небо Отчизны, внемли гласу тех, кто взывает с холмов
и из долов,
Застланы тучами силы. Внемли поселянам,
внемли горожанам.
Грады и веси восстали, дабы уничтожить и грады,
и веси.
Пахарь при звуках рожка зарыдал, ибо в пенье небесной
фанфары -
Смерть кроткой Франции; мать свое чадо растит
для убийственной бойни.
Зрю, небеса запечатаны камнем и солнце
на страшной орбите,
Зрю загашенной луну и померкшими вечные звезды
над миром,
В коем ликуют бессчетные духи на сернистых неба обломках,
Освобожденные, черные, в темном невежестве
несокрушимы,
Обожествляя убийство, плодясь от возмездья,
дыша вожделеньем,
В зверском обличье иль в облике много страшней -
в человеческой персти,
Так до тех пор, пока утро Покоя и Мира, Зари
и Рассвета,
Мирное утро не снидет, и тучи не сгинут, и Глас
не раздастся
Всеобнимающий - и человек из пещеры у Ночи не вырвет
Члены свои затененные, оком и сердцем пространство
пронзая, -
Тщетно! Ни Солнца! Ни звезд!.. И к солдату восплачут
французские долы:
"Меч и мушкет урони, побратайся с крестьянином кротким!"
И, плача,
Снимут дворяне с Отчизны кровавую мантию зверства
и страха,
И притесненья венец, и ботфорты презренья, - и пояс
развяжут
Алый на теле Земли. И тогда из громовыя тучи
Священник,
Землю лаская, поля обнимая, касаясь наперствием плуга,
Молвит, восплакав: "Снимаю с вас, чада, проклятье
и благословляю.
Ныне ваш труд изо тьмы изошел, и над плугом нет тучи
небесной,
Ибо блуждавшие в чащах и вывшие в проклятых богом
пустынях,
Вечно безумные в рабстве и в доблести пленники
предубеждений
Ныне поют в деревнях, и смеются в полях, и гуляют
с подружкой;
Раньше дикарская, стала их страсть, светом знанья лучась,
благородной;
Молот, резец и соха, карандаш, и бумага, и звонкая
флейта
Ныне звучат невозбранно повсюду и честного пахаря
учат
И пастуха - двух спасенных от тучи военной,
чумы и разбоя,
Страхов ночных, удушения, голода, холода,
лжи и досады,
Зверю и птице ночной вечно свойственных - и отлетевших
отныне
Вихрем чумным от жилища людей. И земля на счастливой
орбите
Мирные нации просит к блаженству призвать, как их предков,
у Неба".
Вслед за священником Утро само воззовет:
"Да рассеются тучи!
Тучи, чреватые громом войны и пожаром убийств
и насилий!
Да не останется доле во Франции ни одного
ратоборца!"
Кончил - и ветер раздора по Зале пронесся, и тучи
сгустились;
Были вельможи, как горы, как горные чащи, трясомые
вихрем;
И, незаметно в шатанье дерев, в треске сучьев, рос шепот
в долине
Или же шорох - как будто срывались в траву виноградные
гроздья,
Или же голос - натруженный крик землепашца, не возглас
восторга.
Туче, чреватой огнем, уподобился Лувр, заструилась
по древним
Мраморам алая кровь; Дюк Бургундский дождался монаршего
слова:
"Видишь тот замок над рвом, что внушает Парижу опаску?
Скомандуй
Этой громаде: "Бастилия пала! Сошел замок призрачный
с места,
Тронулся в путь, через реку шагнул, отошел от Парижа
на десять
Миль. Твой черед, неприступная Южная крепость. Направься
к Версалю,
Хмуро взгляни в те сады!" И коль выполнит это она,
мы распустим
Армию нашу, что дышит войной, а коль нет - мы внушим
Ассамблее:
Армия страхов и тюрьмы мучений суть цепи стране
возроптавшей".
Словно звезда, возвещая рассвет потерпевшим
кораблекрушенье,
Молча направился горестный вестник пред Национальным
собраньем
С горестной вестью предстать. Молча слушали. Молча,
но громкие громы
Громче и громче гремели. Обломки колонн, прах времен -
так молчали.
Словно из древних руин, к ним воззвал Мирабо - громы стихли
мгновенно,
Хлопанье крыл было вкруг его крика: "Услышать хотим
Лафайета!".
Стены откликнулись эхом: "Услышать хотим Лафайета!".
И в пламя, -
Молниеносно, как пуля, что взвизгнула в знак объявления
боя, -
С места сорвавшись, "Пора!" закричал Лафайет.
И Собранье
В тучах застыло безмолвно, колчан, полный молний,
над градами жизни.
Градами жизни и ратями схватки, где дети их шли друг
на друга;
Голосовали, шепчась, - вихрь у ног, - голоса подсчитали
в молчанье,
И отказали войне, и Чума краснокрылая в небо
метнулась.
Молча пред ними стоял Лафайет, ожидая исхода их тяжбы, -
И приказали войскам отойти за черту в десять миль
от Парижа.
Старое солнце, садясь за горой, озарило лучом
Лафайета,
Но в глубочайшей тени было войско: с восточных холмов
наплывала
И простиралась над городом, армией, Лувром
гигантская туча.
Пламени светлою долей стоял он над пламени
темною долей;
Там бесновались ряды депутатов и ждали решенья солдаты,
Плача, чумной вереницей струились виденья приверженцев
веры -
Голые души, из черных аббатств вырываясь бесстыдно
на божий
Свет, где кровавая туча Вольтера, и грозные скалы
Жан-Жака
Мир затеняли, они разбивались, как волны,
о выступы войска.
Небо зарделось огнем, и земля серным дымом сокрылась
от взора,
Ибо восстал Лафайет, но в молчанье по-прежнему,
а офицеры
Бились в него, разбиваясь, как волны о Франции мысы
в годину
Битвы с Британией, крови и взора крестьянской слезы
через море.
Ибо над ним воспарял, пламенея, Вольтер, а над войском -
Жан-Жака
Белая туча плыла, и, разбужены, войнорожденные
зверства
Льнули ко грому речей, вдохновленных свободой и мыслью
о мертвых:
"Коль порешили вы в Национальном собранье войскам
удалиться,
Так и поступим. Но ждем от Собранья и Нации новых
приказов!"
Стронулось войско железное с огненным громом и грохотом
с места;
Ждали сигнальной трубы офицеры, вскочили в седло
вестовые;
Близ барабанщиков верных стояли, скорбя,
капитаны пехоты;
Подан был знак, и дорос до небес, и отправилось войско
в дорогу.
Черные всадники - тучи, чреватые громом, - и пестрой
пехоты
Двинулись толпы - при звуках трубы и фанфары, под бой
барабанный.
Топот и грохот, фанфары и трубы качнули дворцовые
стены.
Бледный и жалкий, Король восседал в окруженье испуганных
пэров,
Сердце не билось, и кровь не струилась, и тьма опечатала
веки
Черной печатью; предсмертной испариной тело и члены
покрылись;
Пэры вокруг громоздились, как мертвые горы, как мертвые
чащи,
Или как мертвые реки. Тритоны, и жабы, и змеи возились
Возле державных колен и сквозь пальцы державной ноги
подползали,
Ближе к державной гадюке, забравшейся в мантию,
дабы оттуда
С каменным взором шипеть, потрясая французские чащи;
настало
Всеотворенье Всемирного Дна и восстанье архангелов спящих;
Встал исполинский мертвец и раздул надо всеми их бледное
пламя.
Жар его сжег стены Лувра, растаяла мертвая кровь,
заструилась.
В гневе очнулся Король и дремотные пэры, узрев запустенье:
Лувр без единой души, и Париж без солдат и в глубоком
молчанье,
Ибо шум с войском пропал, и Сенат в тишине дожидался
рассвета.


Перевод В.Л.Топорова. Блейк У. Избранные стихи / Сост. А.М.Зверев (М.: Прогресс. 1982)


Роберт Бернс



ДЕРЕВО СВОБОДЫ


Есть дерево в Париже, брат.
Под сень его густую
Друзья отечества спешат,
Победу торжествуя.

Где нынче у его ствола
Свободный люд толпится
Вчера Бастилия была
Всей Франции темница.

Из года в год чудесный плод
На дереве растет, брат.
Кто съел его, тот сознает,
Что человек - не скот, брат.

Его вкусить холопу дай -
Он станет благородным
И свой разделит каравай
С товарищем голодным.

Дороже клада для меня
Французский этот плод, брат.
Он красит щеки в цвет огня,
Здоровье нам дает, брат.

Он проясняет мутный взгляд,
Вливает в мышцы силу.
Зато предателям он - яд:
Он сводит их в могилу!

Благословение тому,
Кто, пожалев народы,
Впервые в галльскую тюрьму
Принес росток свободы.

Поила доблесть в жаркий день
Заветный тот росток, брат,
И он свою раскинул сень
На запад и восток, брат.

Но юной жизни торжеству
Грозил порок тлетворный
Губил весеннюю листву
Червяк в парче придворной.

У деревца хотел Бурбон
Подрезать корешки, брат.
За это сам лишился он
Короны и башки, брат!

Тогда поклялся злобный сброд,
Собранье всех пороков,
Что деревцо не доживет
До поздних, зрелых соков.

Немало гончих собралось
Со всех концов земли, брат.
Но злое дело сорвалось, -
Жалели, что пошли, брат!

Скликает всех своих сынов
Свобода молодая.
Они идут на бранный зов,
Отвагою пылая.

Новорожденный весь народ
Встает под звон мечей, брат.
Бегут наемники вразброд,
Вся свора палачей, брат.

Британский край! Хорош твой дуб,
Твой стройный тополь - тоже.
И ты на шутки был не скуп,
Когда ты был моложе.

Богатым лесом ты одет -
И дубом, и сосной, брат.
Но дерева свободы нет
В твоей семье лесной, брат!

А без него нам свет не мил
И горек хлеб голодный.
Мы выбиваемся из сил
На борозде бесплодной.

Питаем мы своим горбом
Потомственных воров, брат,
И лишь за гробом отдохнем
От всех своих трудов, брат.

Но верю я: настанет день, -
И он не за горами, -
Когда листвы волшебной сень
Раскинется над нами.

Забудут рабство и нужду
Народы и края, брат.
И будут люди жить в ладу,
Как дружная семья, брат!

Кристиан Фридрих Даниель Шубарт



ПО ПОВОДУ ОБЛОМКА от ТЕМНИЦЫ ВОЛЬТЕРА в БАСТИЛИИ,
ПРИСЛАННОГО АВТОРУ из ПАРИЖА


Спасибо, друг, за памятник насилья,
За этот камень из стены Бастильи,
Тюрьмы, стоявшей Вольности на страх,
Тюрьмы, Парижем брошенной во прах.

Разрушена Вольтерова темница,
Где гений чах по воле палача.
От стен, где мысль должна была томиться,
Пусть не останется ни кирпича.

Спасибо, друг, за камень, - эти стены
Всё видели: рыданья, кровь и боль...
Он мне дороже шпаги драгоценной,
Которой Вольность угнетал король.

1790 год


СамюэльТэйлор Кольридж



ПАДЕНИЕ БАСТИЛИИ


Ты слышала ли крик Французской всей земли?
Зачем же медлишь ты? Не жди и не надейся!
Прочь, Тирания, прочь! У варваров, вдали
Оплачь былую мощь, оплачь свои злодейства!
Во все века, сквозь стоны бытия
Угадывалась ты и ненависть твоя;
Но Вольность, услыхав напутствие Презренья,
Сломала цепь твою и раздробила звенья,
Как лава, что в земле родил глубинный взрыв,
Прорвала путь себе, руины сотворив!

Дыхание людей на вздохи изошло,
Надежды луч устал светить потомкам этим,
Лишь изредка, во сне, забыв дневное зло,
Унылых возвращал к друзьям и милым детям;
Но вот они, разбуженные вдруг,
Смотрели с ужасом удвоенным вокруг
И ускользали прочь, покорствуя Страданью,
Смерть призывавшему, отчаявшейся дланью;
Иные же, сгорев, утратив разум свой,
В прилив Безумия бросались с головой.

Но полно вам, скорбя, кровоточить, сердца!
Не надо больше слез - ведь вижу каждый день я,
Что Воля дождалась счастливого конца,
Что Добродетель длит победное движенье,
Что, не страшась, крестьянин-патриот
Глядит восторженно, как колос в рост идет;
Его душа навек ушла от плена злого,
И смело зазвучит раскованное слово,
И душу в жизнь вдохнет Свобода - мудрый друг:
Свободна будет кровь, свободен сердца стук.

Одна ли Франция отвергнет старый трон?
Свобода, выбор твой - Лютеция одна ли?
Вот Бельгии сыны вокруг твоих знамен -
Но и врагов твоих знамена запылали -
Ты свет несешь, идя из края в край,
Иди и головы пред бурей не склоняй,
Чтобы у разных стран, по всем меридианам,
Была одна душа, враждебная тиранам!
И все же первым пусть среди других племен,
Свободнейшим из всех пребудет Альбион!

1789 год


Пьер-Жан Беранже



ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ ИЮЛЯ


Как ты мила мне, память, в заточенье!
Ребенком я услышал над собой:
- К оружью! На Бастилию! Отмщенье!
- В бой, буржуа! Ремесленники, в бой!
Покрыла бледность щеки многих женщин,
Треск барабанов. Пушек воркотня.
Бессмертной славой навсегда увенчан
Рассвет того торжественного дня, -
Торжественного дня.

Богач и бедный карманьолу пляшут,
Все заодно, все об одном твердят.
И дружелюбно треуголкой машет
Примкнувший к делу парижан солдат.
Признанье Лафайета всенародно.
Дрожит король и вся его родня.
Светает разум. Франция свободна -
Таков итог торжественного дня, -
Торжественного дня.

На следующий день учитель рано
Привел меня к развалинам тюрьмы:
"Смотри, дитя! Тут капище тирана.
Еще вчера тут задыхались мы.
Но столько рвов прорыто было к башням,
Что крепость, равновесье не храня,
Сдалась при первом натиске вчерашнем.
Вот в чем урок торжественного дня, -
Торжественного дня".

Мятежная Свобода оглашает
Европу звоном дедовской брони.
И на триумф Равенство приглашает.
Сих двух сестер мы знаем искони.
О будущем грома оповестили.
То Мирабо, версальский двор дразня,
Витийствует: "Есть множество бастилий,
Не кончен труд торжественного дня, -
Торжественного дня".

Что мы посеяли, пожнут народы.
Вот короли, осанку потеряв,
Трясутся, слыша грозный шаг Свободы
И декларацию Священных Прав.
Да! Ибо здесь - начало новой эры, -
Как в первый день творенья, из огня
Бог создает кружащиеся сферы,
Чье солнце - свет торжественного дня, -
Торжественного дня".

Сей голос старческий не узнаю ли?
Его речей не стерся давний след.
Но вот четырнадцатого июля
Я сам в темнице - через сорок лет.
Свобода! Голос мой не будет изгнан!
Он и в цепях не отнят у меня!
Пою тебя! Да обретет отчизна
Зарю того торжественного дня, -
Торжественного дня!

Тюрьма Ла Форс



БОГИНЯ
К женщине, олицетворявшей Свободу
на одном из революционных праздников


Тебя ль я видел в блеске красоты,
Когда толпа твой поезд окружала,
Когда бессмертною казалась ты,
Как та, чье знамя ты в руке держала?
Ты прелестью и славою цвела;
Народ кричал: "Хвала из рода в роды!"
Твой взор горел; богиней ты была,
Богиней Свободы!

Обломки старины топтала ты,
Окружена защитниками края;
И пели девы, сыпались цветы,
Порой звучала песня боевая.
Еще дитя, узнал я с первых дней
Сиротский жребий и его невзгоды -
И звал тебя: "Будь матерью моей,
Богиня Свободы!"

Что темного в эпохе было той,
Не понимал я детскою душою,
Боясь лишь одного: чтоб край родной
Не пал под иноземною рукою.
Как все рвалось к оружию тогда!
Как жаждало военной непогоды!
О, возврати мне детские года,
Богиня Свободы!

Чрез двадцать лет опять уснул народ, -
Вулкан, потухший после изверженья;
Пришелец на весы свои кладет
И золото его, и униженье.
Когда, в пылу надежд, для красоты
Мы воздвигали жертвенные своды,
Лишь грезой счастья нам явилась ты,
Богиня Свободы!

Ты ль это, божество тех светлых дней?
Где твой румянец? Гордый взгляд орлицы?
Увы! Не стало красоты твоей.
Но где же и венки и колесницы?
Где слава, доблесть, гордые мечты,
Величие, дивившие народы?
Погибло все - и не богиня ты,
Богиня Свободы!

связь времен

@темы: 18 век, 19 век, homo ludens, Великая французская революция, Великобритания, Германия, Европа, Франция, военная история, история идей, история искусств, история моды, источники/документы, литературная республика, массы-классы-партии, оригинальные произведения 18 в., персона, полезные ссылки, революции, свобода-право-власть, скачать бесплатно, событие, социальная история, товарищам, утопия, философия, якобинцы