Marty Larny
Я уже забыл вопрос, но, думаю, ответил на него



Mona Ozouf
La fete revolutionnaire 1789—1799

Gallimard


Мона Озуф
РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПРАЗДНИК
1789—1799
перевод с французского Екатерины Эдуардовны Ляминой
М.: Языки славянской культуры. 2003
416 с, ил., табл., вклейка. ISBN 5-94457-126-8



Монография Моны Озуф «Революционный праздник» — характерный пример так называемого «пионерского исследования». В нем уже в 1976 году (год его первой публикации) проявились тенденции, и по сей день актуальные и высоко ценимые в исторической науке: интерес к повседневной жизни и ее «ритуалам»; исследование политики как церемониала и революции как антропологического феномена; выяснение взаимосвязи между идеологическими императивами и конструированием утопических пространственно-временных моделей. Выстроенная на широком круге источников, в том числе на архивных документах и прессе революционных лет, сочетающая глубину обобщений и исторических афоризмов с тонкой конкретикой наблюдения, эта книга стала событием как во Франции, так и за рубежом, во многом изменила представления о Французской революции, предложив новаторские пути ее изучения.


Мона Озуф — историк, политолог, ведущий научный сотрудник Института политических исследований имени Раймона Арона в Париже. В сферу ее научных интересов, кроме Французской революции, входит история педагогики и народного образования во Франции (этому посвящены книги «L’Ecole, I'Eglise et la Republique 1871—1914», Paris: Armand Colin, 1962, и «L'Ecole de la France. Essai sur la Revolution, I'utopie et Venseignement», Paris: Gallimard, 1984) и судьба романного жанра в XIX столетии («Les Aveux du roman. Le XIXе siecle entre Ancien Regime et Revolution», Paris: Fayard, 2001). Культурно-исторический, антропологический подход к феномену Революции, внимание к ее символическому, ритуальному измерению, к концептам, типам дискурса и визуальным репрезентациям — все это позволило Моне Озуф выявить новый, дотоле не исследованный облик великого исторического события.


Введение

Глава первая. История революционного праздника
Революция как праздник
История праздников, история сект
Скука и отвращение

Глава вторая. Праздник Федерации: модель и способы ее реализации
Мятеж и праздник: дикие федерации
Федеративные праздники
Парижская федерация
Новый праздник?
Праздник всех французов?

Глава третья. 1792: надпартийный праздник
Норма и исключение
Праздники-антагонисты?
Единство трагедии

Глава четвертая. 1793—1794: насмешка и революция
Другой праздник
Где, когда, вместе с кем?
Разумный Разум
Насилие и праздник

Глава пятая. 1794—1799: назад к Просвещению
«Счастливая нация»
Система 3 брюмера IV года

Глава шестая. Праздник и пространство
Пространство без свойств
Символические вехи пространства
Обновление церемониального пространства: праздники в Кане
Сопротивление Парижа
Пространство—время революции

Глава седьмая. Праздник и время
Начинать
Распределить
Чтить память
Завершать

Глава восьмая. Будущее праздника: праздник и педагогика
«Школы для взрослых»
Участь образов
О разумном использовании образов
Ничто не разумеется само собой

Глава девятая. Народная жизнь и революционный праздник
Постыдная этнология
История одной неудачи
Революционная символика и крестьянская традиция
Дикое майское дерево
Дерево-наставник
От майского шеста к дереву
Разрыв

Глава десятая. Революционный праздник
Перенос сакральности
Ужас перед пустотой
Смысл заимствований
О смысле ограничения

Приложение. Краткий календарь революционных событий
Указатель географических названий
Указатель имен


Мы привыкли с печальным вздохом говорить: «Праздников больше нет!» На то же сетовал и XVIII век. Его жалобы по этому поводу так разнообразны и настойчивы, что у исследователя, пытающегося предложить свою классификацию праздников, опускаются руки. Но праздник празднику рознь. Династические, религиозные, народные торжества, празднества гильдий и корпораций — весь этот пестрый хаос едва ли позволяет говорить о «традиционном празднике» вообще. Однако мы все-таки употребляем здесь единственное число, ибо праздники были окружены всеобщим осуждением. Традиционный праздник — образ негативный; люди просвещенные взирали на него неприязненно или равнодушно, находясь, подобно нам, в уверенности, что подлинный вкус праздника утрачен.
Но если XVIII столетие полагало, что праздничного веселья нынче не встретишь, то причиной тому был как раз избыток праздников. Их преизобилие, а не сегодняшний недостаток — вот что вызывало уныние людей той эпохи.
Нетрудно понять, что именно в утопических празднествах пленяло людей предреволюционной поры: они обожали различные классификации, порядок, а потому им был дорог и мотив подведения итогов, художественный эквивалент революционного разрыва с прошлым, и мысль о том, что праздники, распределенные в границах года правильным образом, не зависят от капризов и случайностей календаря; их нелюбовь к «разгулу» с восторгом приветствовала праздник, который полностью подобен повседневной жизни, является словно бы сгустком ее интенсивности, но при этом лишен даже тени отрицания и сомнения; они боялись тайн, а значит, комфортно чувствовали себя на общественном празднике, где всё, даже любовь и дружба, смело заявляет о себе во всеуслышание (об этом впоследствии вспомнит Сен-Жюст, предлагавший, чтобы в течение вантоза в храмах ежегодно звучали принародные уверения в личных привязанностях); утопия соответствовала их вкусу к всеохватности: так, в Лунной конституции утверждалось, что слияние разных родов праздника всегда служит пользе «отечества».
И наконец, утопический праздник (именно об этой его черте вспоминали с наибольшим постоянством) ставит всех в одинаковые условия. Отводя разные роли старикам и детям, он просто-напросто распределяет их естественным образом; за этим не кроется никакого предпочтения. Ему удается — или удается хотя бы по внешности — решить задачу квадратуры круга в ее социальном изводе и достичь разнообразия без различий. Настоящие праздники, вроде сюренского бала в честь Королевы роз, о котором пишет Карамзин, являют собой лишь аллегорический, эфемерный образ равенства, тогда как праздник утопический — это апофеоз мира, где присущая человечеству пестрота гипотетически упразднена, а занятия и роли целиком и полностью интеллектуализированы. Все участники торжества, описанного в «Опытах о природе», одеты одинаково, у всех на головах венки из цветов («зрелище более величественное, нежели то, кое представляют собою лакеи великих мира сего, несущие свечи с прилепленными к ним гербами хозяев»); у них одни и те же символические жесты, слова, роли, без помех переходящие от одного к другому, ибо их взаимозаменяемость абсолютна.
Такова модель, такова мечта. Тот факт, что ее творят или переживают со столь удивительным единодушием, поражает как раз меньше всего. Ведь прежде чем наяву устроить праздник, который, по их мнению, только и может их соединить, просвещенные люди уже сплотились, создавая его в своем воображении.

Тема нашей работы — встреча этой мечты с революцией. Дело в том, что революция оказалась для мечтателей неслыханной удачей, небывалой возможностью. Суровое выражение «tabula rasa», за XVIII столетие превратившееся в общее место, вдруг стало непреложной реальностью. Пропали и монархические, и религиозные праздники (последние исчезли если и не полностью, то в значительной мере); в скором будущем их участь разделят и народные праздники. Улетучилась роскошь — сама по себе, силою вещей (роль людских усилий здесь совсем незначительна). Опостылевших «обычаев» нет и в помине. Все становится вероятным: по проницательному наблюдению Жана Старобинского, революция, казалось, позволявшая строить на поле, со всех сторон открытом просвещению и праву, воспринималась как нежданная возможность для переноса утопии на твердую почву. Здесь останавливаются вечно блуждающие острова Блаженных. Никогда не принадлежавшие никакой эпохе или стране (в чем можно видеть как изъян, так и достоинство), они бросают якорь и швартуются к новым берегам — здесь и теперь.
В очищенном от старого хлама мире, который революционные события преподнесли в дар мечтателям-утопистам, отмена разного рода иерархий, сглаживание всех и всяческих различий социального статуса обрекает человека на одиночество. Все индивиды в теории идентичны, все равны, но одиноки, и теперь законодателю надлежит связать их друг с другом: этим, замирая от наслаждения, кропотливо занимались все утопии того века. Перед деятелями революции также стояла задача найти для существ, которые, как они полагали, от природы обречены на одиночество, действенный способ единения; таким образом, праздник становится необходимым дополнением к системе законодательства. Конечно, законы народу дает законодатель, но людей, живущих по этим законам, творит праздник. По утверждению Мишеля Фуко, ключевыми для XVIII столетия оказались два мифологических впечатления: слепорожденный, обретший зрение, и заезжий наблюдатель, заброшенный в неведомый ему мир. Пожалуй, к ним можно добавить еще одно: миф об индивиде, которому праздник даровал новое, гражданское, бытие.
Здесь и кроются истоки исключительного (особенно на фоне всего того, что в исследуемую бурную эпоху настоятельно требовало сил и энергии) интереса людей революции к праздникам. Празднику надлежит сделать невиданные доселе социальные узы несомненными, вечными, нерушимыми. Здесь все должно вызывать в душе каждого живой отклик: и предметы, выносимые для созерцания и поклонения (их, несомненно, следует понимать как общее достояние), и воплощенный в зрительные образы рассказ о революционной истории, где следует просто и доходчиво прославлять исходное, мирообразующее событие, и пение вторящих друг другу хоров, и монотонное гудение заклинаний, посредством которых должна выражаться общая воля, и вид шествий, творящих из толпы одиночек организованное сообщество, и публичность частной присяги, и торжественность присяги общей, и поиск чего-то высшего, трасцендентного. Сотворение праздника — точки, где сливаются желание и знание, где воспитание масс подчиняется радости — соединяет политику с психологией, эстетику с моралью, пропаганду с религией.
Означает ли это, что на последних страницах книги, посвященной революционным праздникам, мы должны отказаться от магии прилагательного и говорить лишь о праздниках Французской революции? С этим вполне разумным решением можно было согласиться, если бы сами деятели революции, не оставшиеся равнодушными к злоупотреблению этим прилагательным, не потрудились объяснить нам, как они его понимали: «Человек революционный непреклонен, но обладает здравым смыслом; он умерен; он живет просто, но не выставляет свою скромность напоказ; он непримиримый враг всякой лжи и аффектации. Он честен до мозга костей, он безупречен в поведении, но не из чванства, а по чистосердечию и потому, что живет в ладу с собственным сердцем; он полагает, что грубость свидетельствует о плутовстве и угрызениях совести и что за нею под видом порывистости прячется фальшь». Добродетели, которые перечисляет Сен-Жюст, описывая отдельного человека, поминаются во всех речах и становятся качествами национального праздника. Таким он себя видит, таким хочет быть. Отчего же и нам не называть его революционным?
В глазах людей той эпохи он обладал революционностью еще и потому, что наилучшим образом сплавлял рациональное с чувствительным, временное с вечным, стихийное с цивилизованным. Праздник возвещает о пришествии того самого единого человека, которого Дидро так и не нашел во всемирной истории. Там ему встретились «люди, попеременно подчинявшиеся трем сводам законов: кодексу природы, Гражданскому кодексу и кодексу религиозному — и принужденные постоянно нарушать сии законы, которые вечно друг другу противоречили; по этой причине ни в одной стране не было ни человека, ни гражданина, ни верующего». Праздник стремится явить миру подобную согласованность законов и полагает, что его итогом становится человек, наконец-то обретший гармонию с самим собой и с миром.
Меж тем создать такого человека ему не удалось, скажут многие. Однако если после 18 брюмера эта удивительная система праздников исчезла, то сакрализованные ею ценности такой участи избежали. Понятия права, свободы и родины, которые праздник на заре новой эры связал воедино, распадутся очень нескоро. Перенос сакральности на политические и социальные ценности свершился, обрисовав новую легитимность и отныне ставшее неприкосновенным наследие, где сочетается культ человечества и религия социальных уз, польза промышленности и будущее Франции. Так можно ли согласиться с тем, что революционный праздник не принес плодов? Он хотел быть началом времен и стал им.


скачать?

@темы: философия, социальная история, скачать бесплатно, свобода-право-власть, религия и церковь, полезные ссылки, новые публикации, массы-классы-партии, источники/документы, история идей, историография, историки, Просвещение, Европа, Директория, Великая французская революция, Бонапарт, homo ludens, friend-to-friend--пиво только членам профсоюза, 20 век, 18 век