Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: социальная история (список заголовков)
20:46 

наши историки: Наталия Павловна Фрейберг

Березовый сок
Вопреки видимости, именно зима — пора надежды (Ж.Сесборн)
13 июля с.г. скончалась доцент Историко-философского института Наталия Павловна Фрейберг, в лице которой историческая наука нашего Союза потеряла ценного и работоспособного товарища.
Н.П.Фрейберг начала свою преподавательскую и научную деятельность только в 1920/21 г. До этого времени она имела связи с контрреволюционной партией эсеров. Осознав в период известного процесса эсеров всю преступность своей политической деятельности, она полностью отошла от партии эсеров, одновременно пересмотрев свои теоретические установки в сторону безоговорочного признания марксизма.
Н.П.Фрейберг в основном сосредоточила свою работу на изучении Великой французской революции. Совершенно несомненно, что в этой области она успела стать одним из наиболее сведущих и компетентных работников среди советских историков. Особенно внимательно т.Фрейберг изучала крайне левый фланг революции – так называемых «бешеных». Ее работа «Декрет 19 вандемьера и борьба бешеных за конституцию 1793 г.» («Историк-марксист» № 6) представляет безусловный интерес для выяснения роли и взглядов этой фракции. В сб. «Классовая борьба в эпоху Великой французской революции», организатором которого была Н.П., ею опубликована статья «Шометт, генеральный прокурор Парижской коммуны, в первые годы Великой французской революции». Очень большую работу по подбору и переводу документов проделала т.Фрейберг для сб. «революционное правительство в эпоху Конвента». Вполне закончена и подготовлена была уже к печати монография т.Фрейберг «Русско-французские отношения во второй половине XVIII в.» Незадолго перед смертью ею был подготовлен большой раздел по истории революции в хрестоматии по эпохе промышленного капитализма, подготовленной Институтом истории. В ходе этой работы т.Фрейберг со свойственной ей тщательностью собрала почти все высказывания Маркса, Энгельса, Ленина по вопросам французской революции. Н.П. много занималась изучением аграрного вопроса в революции, в частности пыталась применить ленинское положение о двух путях развития капитализма в сельском хозяйстве к истории Франции. Кроме того, ею написан ряд статей и заметок в БСЭ по истории революции.
В журнале «Историк-марксист» Н.П. на протяжении ряда лет регулярно вела обзор французских журналов, посвященных Великой французской революции. В «Известиях академии наук» т.Фрейберг была опубликована в 1931 г. работа о французских цехах XIV-XVI вв. Тов.Фрейберг была активным работником общества историков-марксистов, секретарем секции по истории промышленного капитализма, много работала в комиссии по массовой работе Общества. Свою педагогическую работу она рассматривала в первую очередь как массовую общественную работу. О ее выдающихся качествах педагога говорит то, что Наркомпроссом ей поручено было участвовать в работе по составлению стабильного учебника по истории. Тов.Фрейберг успела до смерти закончить эту работу – в учебнике по истории для 7-го и 8-го годов обучения ею написан ряд глав, в том числе главы по истории французской революции.
Отличительной чертой т.Фрейберг была исключительная преданность работе и тщательность в ее выполнении, большая работоспособность. Тем более чувствительной является потеря Н.П.Фрейберг, которая многое могла бы еще дать советской науке.

Группа по истории эпохи промышленного капитализма и довоенного империализма
Историк-марксист. 1933. № 5. С.208


Шометт, генеральный прокурор Парижской коммуны, в первые годы Великой французской революции


- - - - -
еще отсебятина

upd: Очень важные материалы от гражданина marty larny, поднимаю из комментов.

Итак, Наталия Павловна Вольногорская
и вредоносные преступные элементы партии социалистов-революционеров.


Попробуем сопоставить

@темы: товарищам, социальная история, революции, полезные ссылки, персона, они и мы, новые публикации, история науки, история идей, историография, историки, Советский Союз, Россия и Франция, Великая французская революция, 20 век, 18 век

20:47 

«Изувер Дидерот опять на сцене…»

marianne68
Ceux qui font les révolutions à moitié ne font que se creuser un tombeau
В главе осьмой романа Ивана Сергеевича Тургенева «Дворянское гнездо» батюшка одного из главных персонажей, Иван Петрович Лаврецкий, «расстался с ненавистною деревенской жизнью, а главное — не выдал своих наставников, действительно «пустил в ход» и оправдал на деле Руссо, Дидерота и la Declaration des droits de l'homme», женившись на крепостной Малаше…
Вот так разрушал «изувер» патриархальные гнезда в далекой России. А завтра у него день рождения )


Б. Г. Райский. Дидро и братья Нарышкины. Страницы из истории французско-русских культурных связей / Французский ежегодник 1982

Леонид Борисович Светлов (Лехтблау). Русские переводы произведений Дидро / Французский ежегодник 1965

Паоло Алатри. Неизвестная работа Дидро (перевод Н.В.Рудницкой) / Французский ежегодник 1965

Александр Митрофанович (?) Черников. Дидро в Петербургской академии Наук / Французский ежегодник 1961

Геннадий Семенович Кучеренко. Д.Дидро и Д.А.Голицын / Французский ежегодник 1984

Лариса Лазаревна Альбина. Новое о Дидро / Французский ежегодник 1984

Маргарита Васильевна Разумовская. «Путешествие» Бугенвиля. «Дополнение к "Путешествию Бугенвиля» Дидро и проблема естественного права во Франции второй половины XVIII века / Французский ежегодник 1987

Михаил Михайлович Штранге. «Энциклопедия» Дидро и ее русские переводчики / Французский ежегодник 1959




Это было опубликовано раньше:
Галина Викторовна Якушева. «Энциклопедия» Дидро и д’Аламбера в литературной борьбе Франции конца XVIII в. / Великая французская революция и литературная жизнь Европы: межвуз. сб. науч. трудов (Куйбышев, 1989)


И здесь - ВСЕ о ДИДРО.

@темы: философия, товарищам, социальная история, религия и церковь, революции, полезные ссылки, персона, новые публикации, литературная республика, источники/документы, история идей, Россия и Франция, Просвещение, Европа, Дидро, Великая французская революция, 18 век

19:18 

ненаши наши историки: Вальтер Марков

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"

Вальтер Марков
5.10.1909 - 3.07.1993

к 60-летию со дня рождения


Вальтер Марков рано начал заниматься историей. Этому в немалой степени способствовала среда, в которой он вырос. Он родился в 1909 г. в Австрии, в Граце, школьное образование получил в Югославии, куда в 1919 г. последовала за отцом-словенцем его семья. Первая мировая война и личные впечатления от событий, порожденных противоречиями между австро-германской великодержавной политикой и местным национализмом, обусловили его воззрения и повлияли на его поступки. Он учился с 1927 по 1934 г. в университетах Лейпцига, Берлина, Кельна и Гамбурга, и в 1934 г. ему была присуждена ученая степень (summa cum laude) в Боннском университете. Темой его диссертации было: «Сербия между Австрией и Россией»1. Тогда же сама политическая деятельность побудила Вальтера Маркова встать на революционный путь и посвятить себя изучению истории революции; он возглавил антифашистскую группу Сопротивления и издавал нелегальный журнал «Sozialistische Republik». Это привело к его аресту и заключению в каторжную тюрьму Зигбург. Лишь с разгромом фашизма Советской Армией для него открылись ворота тюрьмы Зигбург, которую заключенные во главе с В.Марковым захватили в апреле 1945 г.
После того как он в 1947 г. представил на конкурс в Лейпциге свою работу «Главные черты балканской дипломатии», его пригласили в качестве заведующего кафедрой новой и новейшей истории и директора Института всемирной истории и истории культуры2, основателем которого был знаменитый историк Карл Лампрехт. Долгие годы работал в этом институте Вальтер Гетц, издатель классической «Всемирной истории».
Список трудов В.Маркова, включающий 300 названий, изданных в 15 странах3, обнаруживает широкий круг его научных интересов. Но главным объектом его исследований являются проблемы истории революций, которые он, сознательно связывая их с Марксовой концепцией всемирной истории, неизменно решает с помощью универсально-сравнительного метода. Доказательством тому служат уже работы по национальному вопросу и по истории национально-революционного движения в Балканских странах. В них он показывает влияние Просвещения на формирование прогрессивного национального и культурного сознания, а также реакцию великих держав на национальное пробуждение.
Кроме того, имя Вальтера Маркова теснейшим образом связано с изучением в ГДР с марксистских позиций истории Азии, Африки и Латинской Америки. С 1952 г. при активном содействии правительства ГДР под руководством Вальтера Маркова началось выполнение обширной программы исследований и публикаций. Результатом этой работы были следующие труды: «Очерки истории Азии, Африки и Латинской Америки» (выходят с 1959 г.)4 и ежегодник «Азия — Африка — Латинская Америка» (выходит с 1963 г.)5. Постоянное стремление к новому в постановке проблем и в методе обнаруживается также в его работах по вопросам сравнительной колониальной истории6. В 1962—1963 гг. Вальтер Марков, первым среди ученых социалистических стран, был приглашен в Африку в университет Нсукка (Нигерия) заведующим кафедрой.
Многие молодые ученые, получившие образование в Лейпцигском исследовательском центре, работают в ГДР в самостоятельных институтах истории Африки, арабских стран и Латинской Америки или в соответствующих отделах. Что касается международных конференций, в которых В.Марков принимал ведущее участие, то следует упомянуть о подготовленной совместно с редакцией журнала «Проблемы мира и социализма» конференции, посвященной роли национальной буржуазии (1959)7, и конференции по проблеме неоколониализма (1961).
Несмотря на всю эту весьма разностороннюю научную и общественную деятельность, В.Марков никогда не терял из поля зрения главную область своих научных интересов — историю Французской революции. Почти 20 лет жизни он посвятил этой большой и неисчерпаемой теме. В.Марков исследовал силы, стоявшие «по ту сторону» Робеспьера. Исходя из знаменитого указания Маркса и Энгельса в «Святом семействе», он ставил своей целью не развенчать якобинцев, а, напротив, старался глубже понять народное движение, ярче показать его представителей, неизвестных или неверно изображенных в огне полемики, исследовать социальные и политические формы развития крайне левых группировок, с возникновением которых обозначились пределы прогрессивности буржуазии и наметилось трагически утопическое предвосхищение нового общества. В своих исследованиях В.Марков встретил решительную поддержку со стороны Жоржа Лефевра, с которым он лично познакомился в Париже в 1957 г. Образцом подражания для В.Маркова служил Е.Тарле, согласно убеждению которого, разделяемому В.Марковым, историческая биография, основанная на гармоническом сочетании научного подхода и высоких стилистических и эстетических достоинств, имеет право на существование в марксистской историографии. Из учителей студенческих лет, среди которых были Бранденбург, Онкен и Хасхаген, на него сохранили впоследствии влияние лишь Цикурш, Артур Розенберг и Ф.Керн.
Отличительной чертой деятельности В.Маркова как исследователя и публициста с самого начала были широкие научные контакты за пределами ГДР. Это находит особенно яркое выражение в сотрудничестве с советскими историками, прежде всего с группой по изучению истории Франции. После поездки в Москву в 1958 г. Вальтера Маркова связывала тесная дружба с первым исследователем «бешеных» Я.М.Захером и с А.С.Ерусалимским.
Началом исследования В.Марковым роли народного движения во время Французской революции можно считать опубликованную в 1955 г. статью «Границы якобинского государства»8, в которой в основных чертах была очерчена тема крайне левых. Эта статья, в которой был дан подробный обзор исследований о крайне левых, опубликованных в разных странах, и прежде всего в СССР, помогла германской историографии восполнить пробел, возникший с 1933 г. из-за отсутствия информации. Стало возможным критически осмыслить исследования историков ГДР по истории Французской революции, сравнить их с работами, созданными в других странах, поднять их до международного уровня. Эту же цель преследовал и сборник «Якобинцы и санкюлоты»9, изданный в 1956 г. В обширном предисловии к нему В.Марков анализирует изменчивую судьбу Французской революции в историографии. Исходя из этого анализа и отправляясь от работ Ж.Лефевра, А.Собуля, Ж.Рюде и Р.Кобба, он стремился на основе исторического материализма вновь поднять вопрос о сущности, движущих силах и значении крайне левых. Для метода работы Маркова и для его позиции характерно стремление исследовать в ретроспективном плане сложную диалектическую связь между якобинским и вообще революционным руководством, с одной стороны, и санкюлотским народным движением — с другой10. В сборнике документов «Санкюлоты Парижа» (1957)11. В.Марков вместе с А.Собулем убедительно доказал, что задача настоящего исследователя состоит не в том, чтобы рассматривать народное движение лишь как символический фактор, а в том, чтобы показать его во всей его захватывающей динамике и сделать по-настоящему осязаемым. Этот труд, без которого не может обойтись ни один историк Французской революции, составленный большей частью из впервые опубликованных документов, казалось, был для В.Маркова завершением работы над темой крайне левых. С этого момента начинается также постоянная совместная работа с ведущим французским историком революции А.Собулем, чьи труды скоро стали известны и в ГДР12. Вместе с Ж.Лефевром В.Марков издает в 1958 г. книгу «Максимилиан Робеспьер. 1758—1794»13, в которой были помещены работы более чем двадцати историков из восьми стран, посвященные 200-летию со дня рождения великого революционера. Наряду с Ж.Лефевром авторами в этой книге были А.Кальве, Ж.Брюа, Л.Жакоб, Р.Кобб, А.Собуль, Ж.Рюде, С.Бернстайн, Б.Леснодорский. В.Марков опубликовал в ней статью «Робеспьеристы и сторонники Жака Ру» («Robespierristen und Jacquesroutins»). По ней нетрудно угадать то новое направление, которое приняли его исследования на протяжении последующих десяти лет. Отныне Марков вплотную занялся темой «бешеных». В центре его внимания стоял Жак Ру. Марков стремится показать, что сторонники Жака Ру были ядром революционного авангарда плебейства, предпролетариата, и следовательно ядром левой антиякобинской оппозиции. Персонифицированным выражением противоречий стал конфликт Робеспьеpa—Ру. Новые источники и новый методологический подход к старой, казалось бы, проблеме, о которой знал еще Жорес, позволили В.Маркову показать совершенно новые аспекты народного движения и заменить рискованные догадки точными фактами. Постепенно осуществлялась намеченная в 1958 г. программа. Из отдельных статей складывался труд, открывший новую фазу в исследовании деятельности Жака Ру и занявший прочное место в современной историографии Французской революции.
В 1959—1964 гг. В.Марков опубликовал сравнительно немного работ по проблемам революции — это были годы интенсивного накопления материалов. То, что в 1959 г. носило еще скромную форму этюда и, хотя и предвещавшего уже новый шаг вперед, постепенно созревало в результате овладения широким кругом первоисточников и литературы, содержавших сведения о «красном священнике». Работы, опубликованные В.Марковым после 1964—1965 гг., явились завершением труда всей его жизни: здание, фундамент которого заложил Я.М.Захер своими работами о «бешеных»15, еще на шаг приблизилось к своему венцу. В статье «Жак Ру и Карл Маркс»16, опубликованной в 1965 г., В.Марков показал значение методически-теоретической позиции Маркса и Энгельса в «Святом семействе» для научного, т.е. историко-материалистического, понимания «бешеных».
В 1966 г. появилась работа «Жак Ру, или о нищете биографии»17, первая историографическая работа, в которой были обрисованы судьба и метаморфозы образа Жака Ру на различных этапах развития историографии Французской революции, начиная с высказываний современников Ру и кончая исследованиями нашего времени. Лишь тонкий знаток предмета может по-настоящему оценить содержащееся в этом труде богатство деталей, научную добросовестность автора и его умение теоретически обобщить материал, сочетающиеся с почти криминалистическим чутьем. Прекрасно владея материалом, В.Марков создал большую биографию Жака Ру18. Она убедительно доказывает, что В.Марков является в наши дни ведущим исследователем Жака Ру и «бешеных». Этот труд — больше, чем простая биография, ибо через Жака Ру широко показано народное движение во время французской революции. Личность и революция сливаются в нерасторжимом единстве. «Die Freiheiten des Priesters Roux» не является завершением работ о Ру. Тема расширяется: в 1965 г. в работе «Jacques Roux — Scripta et Acta» (Berlin, 1968) были опубликованы все высказывания Жака Ру и все свидетельства его современников о нем. Будет издано дополнение к этому труду — «Exkurse tiber Jacques Roux», в котором будет научный аппарат, намеренно опущенный в биографии.
Свое умение оживлять историю в личностях В.Марков обнаружил также в биографическом очерке «Наполеон», опубликованном в 1967 г.19 Наряду с собственной исследовательской работой он всегда считал важным и необходимым популяризировать с помощью рецензий, комментариев и переводов марксистские работы о Французской революции. Примером тому является немецкое издание работы В.М.Далина о Бабефе20.
В.Марков является деятельным сотрудником руководимого В.Крауссом Центра по исследованию Просвещения при Германской Академии паук в Берлине, журнала «Annales historiques de la Revolution francaise», «Французского ежегодника» и других изданий.
Заслуги В.Маркова в научной и педагогической деятельности получали не раз высокую оценку. В 1959 г. он был награжден орденом «Pour le merite», в 1961 г. — национальной премией ГДР. В.Марков является вице-президентом Национального комитета историков ГДР и членом Германской Академии наук в Берлине, Саксонской Академии наук, а также членом Общества робеспьеристских исследований. Исследованные В.Марковым на примере Франции проблемы истории революции (роль народных масс, взаимоотношения масс, классов и революционного руководства, позиция и деятельность крайне левых, характер революционной государственной власти и т.д.) указывают некоторые основные направления, которые определят исследовательский профиль «Сравнительной истории революции», подготавливаемой во вновь созданной исторической секции университета имени Карла Маркса в Лейпциге. Историки ГДР в тесном сотрудничестве с историками других стран стремятся создать из отдельных исследований важнейших революций и революционных периодов нового и новейшего времени марксистскую всемирную историю революций. Серьезным вкладом в выполнение этого замысла явится подготовленная к 60-летию со дня рождения В.Маркова книга «Очерки революции»21. Работы более чем тридцати авторов из пятнадцати стран, помещенные в этой книге, убедительно свидетельствуют о международном признании заслуг В.Маркова как историка революции.

Манфред Косок (18.05.1930 - 27.02.1993)
(перевод Е.Н.Селезневой)
Французский ежегодник 1968 (М.: Наука. 1970. С.325-329)
- - - - - - - - - - - -
1 W.Markov. Serbien zwischen Osterreich und Russland, 1897—1908. Stuttgart, 1934.
2 С 1951 г. Институт всеобщей истории.
3 «W.Markov. Bibliography for the Years 1932—1961». Hrsg. von E.Klein. Leipzig, 1962.
4 Издаются в соавторстве с М.Коссоком и Я.Ратманом. К 1967 г. вышло 18 томов.
5 «Asien — Afrika — Lateinamerika. Bilanz — Berichte — Chronik». Jahresiibersicht. Leipzig, 1964.
6 W.Markov. Sistemi coloniali e movimenti di liberazione. Roma, 1961.
7 См. «El movimento contemporaneo de liberation у la burguesia national». Prag. 1961.
8 W.Markov. Grenzen des Jakobinerstaates.— «Grundpositionen der franzosischen Aufklarung». Berlin, 1955.
9 W. Markov. Jakobiner und Sansculotten. Beitrage zur Geschichte der franzosiscnen Revolutionsregierung 1793—1794. Berlin, 1956.
10 «Ruch ludowylrzad rewolucyjnu w okresie duktatury jakobinskiej 1793—1794».
«Kwartalnik Historyczny LXVI», 1959, N 1, S. 3—38. Die Jakobinerfrage heute. Oulu (Finnland), 1967.
11 «Die Sansculotten von Paris. Dokumente zur Geschichte der Volksbewegung 1793—1794». Berlin, 1957.
12 A.Soboul. Die Sektionen von Paris in Jahre II, bearbeitet und hrsg. von W.Markov. Berlin, 1962.
13 «Maximilien Robespierre. 1758—1794». Beitrage zu seinem 200 Geburtstag». In Verbindung mit Georges Lefebvre... hrsg. von W.Markov. Berlin, 1958, 1961.
14 В.М.Марков. Рукопись Жака Ру. — «Французский ежегодник. 1959». М., 1960, стр.528—567.
15 Я.М.Захер. Бешеные. М., 1930; он же: Движение бешеных. М., 1961.
16 W.Markov. Jacques Roux und Karl Marx. — Sitzungsberichte der Deutschen Akademie der Wissenschaften zu Berlin. Klasse fur Philosophie, Geschichte, Staats-Rechts- und Wirtschaftswissenschaften. 1965, N 1.
17 W.Markov. Jacques Roux oder vom Elend der Biographie. Berlin, 1966.
18 W.Markov. Die Freiheiten des Priesters Roux. Berlin, 1967.
19 W.Markov. Napoleone. Milano, 1967.— «Protagonisti della Storia Universale», fasc. 80. gennaio.
20 V.M.Dalin. Babeuf-Studien (Gedenkband aus Anlass des 200. Geburtstages von Gracchus Babeuf am 23.11.1960). Eingeleitet und hrsg. von W.Markow. Berlin, 1961. Schriftenreihe der Arbeitsgruppe zur Geschichte der deutschen und franzosischen Auf-klarung der Doutschen Akademie der Wissenschaften zu Berlin, Bd.16.
21 «Studien tiber die Revolution», hrsg von M.Kossok. Berlin, 1969.




В.Марков. Дореволюционный период Жака Ру
В.Марков. Рукопись Жака Ру «Речь о причинах несчастий французской республики»
В.Марков. Жак Ру и Карл Маркс (Как появились «бешеные» в «Святом семействе»)
В.Марков. Бабеф и современная ему Германия
В.Марков. Иллирийские провинции Наполеона
В.Марков. Встречи с Альбером Собулем
В.Марков. А.3.Манфред — историк Великой французской




*

@темы: якобинцы, товарищам, социальная история, революции, полезные ссылки, персона, они и мы, новые публикации, история науки, историография, историки, Франция, Советский Союз, М.Робеспьер, Жак Ру, Европа, Гракх Бабеф, Германия, Великая французская революция, Бонапарт, 20 век, 19 век, 18 век

06:29 

ненаши НЕ НАШИ историки: Франсуа Фюре

Свой среди чужих...
...чужой среди своих
Слава, слава, слава героям!
Впрочем, им довольно воздали дани,
теперь поговорим...

О КНИГЕ Ф.ФЮРЕ


Сам я не являюсь историком-марксистом, хотя признаю, что Маркс очень много внес в методологию истории. Однако в конечном счете я предпочитаю ясные и логические выводы Собуля и Мазорика, чем путаные и туманные рассуждения Ф.Фюре.

Жак Годшо
Французский ежегодник 1979


Книга Ф.Фюре имеет изысканно-претенциозное заглавие — «Размышляя о французской революции». Подобное название скорее подошло бы для труда, написанного одним из тех историков, которые провели всю жизнь в архивах, изучая историю революции. Ф.Фюре же знает революцию по некоторым диссертациям и книгам [и это безошибочно чувствуется – подтвердят те, кто читал опус Фюре и, главное, у кого есть опыт чтения настоящих исторических исследований, контраст слишком разительный не в пользу Фюре]. Он опубликовал о ней только популярную работу, впрочем, в сотрудничестве с Д.Рише, работу интересную и имевшую успех, но более близкую к сочинению журналиста, чем к исследованию. Поэтому возникает вопрос: были ли у Фюре основания для «размышления о революции»?
Но рассмотрим его книгу подробнее. Она состоит из двух частей. Первая озаглавлена «Революция закончена»... Вторая под заглавием «Три возможных истории французской революции» объединяет три этюда. Первый — «Революционный катехизис» — был опубликован в «Annales» и здесь воспроизведен с небольшим добавлением в пять страниц, касающихся состояния старого порядка в XVIII в. Второй — «Токвиль и проблема французской революции» — представляет собой статью, появившуюся в сборнике в честь Раймона Арона также в 1971 г. Лишь третий этюд является новым; он носит название «Огюстен Кошен: теория якобинизма».
«Французская революция закончена!» — вот что пишет и чего желал бы Ф.Фюре. Революция, увы, не окончилась, У нее по-прежнему есть коварные враги, подстерегающие благоприятный момент, чтобы разрушить ее завоевания. Ф.Фюре, несомненно, слишком молод, чтобы помнить, как вишистский режим хотел отомстить не только Народному фронту, но также и революции. Историки революции преследовались. Я не буду говорить о тех, кого изгнали из университета за национальность или политические взгляды, а только о тех, кто был отстранен от должности или подвергся гонению единственно потому, что он изучал французскую революцию. Совсем забыли, что моего старого учителя на факультете в Нанси Фредерика Брэша сместили только по одной этой причине. Ведь он не был ни робеспьеристом, ни даже жирондистом. Он лишь посвятил свою диссертацию дню 10 августа 1792 г. А книга Жоржа Лефевра о 1789 г., опубликованная к 150-летней годовщине революции в 1939 г., была изъята властями Виши и пущена под нож. Правда, это произошло около 40 лет тому назад. Но опасность, устраненная, по крайней мере на сегодня, всегда грозит возродиться. В действительности историки революции находятся в том же положении, что и историки последней мировой войны, Сопротивления и Освобождения.

Необходимо обновить историографию французской революции, «охладить» ее. По мнению Фюре, для этого имеются два пути. Первый: не писать отныне историю революции со ссылками то на левую, то на правую историографию. Но Фюре тотчас добавляет, что правая историография не должна менять своих позиций; левые историки — вот кто ошибался, и именно им следует пересмотреть свои взгляды. Второй путь «определяется изменением исторической науки». Иными словами, нужно рассматривать события в пределах «сериальной истории» и в «длительном цикле». С этой точки зрения мысль о том, что между 1789 и 1794 гг. «социальная или экономическая структура нации была сверху донизу обновлена», весьма сомнительна. «Сверху донизу», безусловно, нет, но, очевидно, что за два года изменилось больше, чем за два предшествовавших века. И в этом случае, чтобы узнать, что же действительно произошло, необходима эрудиция. Ф.Фюре ссылается на Токвиля, который, конечно, изучал архивные документы и обладал гениальной интуицией, но его изыскания явились только началом и были дополнены работами, и в том числе и диссертациями, перечисленными выше.
На следующих страницах Фюре создает собственную историю революции. Часто трудно следить за его мыслью, тем более что его стиль не свободен от жаргона парижских снобов.
Отметим только, что, по Фюре, во время революции конфликт между народными обществами и представительными собраниями был более острым, чем между революционерами и контрреволюционерами.
Я не буду касаться второй части — о революционном катехизисе. Она представляет резкую критику [собственно, не критику, а вульгарную ругань] книги нашего друга Клода Мазорика «О французской революции» (Париж, 1970) и работ Альбера Собуля. Они уже ответили.
Два других этюда посвящены истолкованию работ, одна — Токвиля, другая — Огюстена Кошена. Ф.Фюре часто уже ссылался на их работы в первой части своей книги. Он дает превосходный анализ работ Токвиля, справедливо сопоставляя «Демократию в Америке» и «Старый порядок». Но работы Токвиля он использует как предлог, чтобы снова и снова выступить против «марксистской или близкой к марксизму историографии». Оппозиция в конце старого порядка была порождена не классовыми конфликтами, а «нарушением равновесия между умом и верой: старый порядок оказался слишком старым для того нового, что в нем уже возникло, а французы слишком вольнолюбивыми, чтобы сохранить рабство или, вернее, чувство рабства... Старый порядок был уже мертв к 1789 г.: революция могла его убить лишь в умах, потому что он существовал уже только в умах».
Обращение к совсем забытому реакционному историку «обществ мысли» Огюстену Кошену могло бы показаться на первый взгляд странным. Но оно логично в ходе рассуждений Фюре. Если революция не явилась следствием борьбы классов, если старый порядок на самом деле уже был мертв к 1789 г., то объяснить революцию можно только заговором [как заметил недавно Без диплома в одном комменте, есть заговор и заговор. Когда речь идет о заговорах спекулянтов во времена ВФР - это "надуманное", но если "заговариваются" революционеры - это данность для любой ревизинистской, консервативной и попсовой конспирологии.]. Уже в первой части своей книги Фюре много говорит об идее заговора. [кто осилил Кошена хотя бы в том переводе, какой был нам представлен грубым и бездарным плагиатором И.Шафаревичем, знает, что это за бред.]

@темы: якобинцы, философия, товарищам, социальная история, революции, полезные ссылки, персона, они и мы, новые публикации, либерализм, история идей, историография, историки, Россия и Франция, Просвещение, Великая французская революция, 20 век, 18 век

19:51 

наши историки: Петр Алексеевич Кропоткин

forster2005
"Что толку видеть вещь, если о ней никто ничего не доказывает?!"
17:36 

наши французские историки: Жак Дюкло

АиФ
Молчи так, чтобы было слышно, о чем ты умалчиваешь /Доминик Опольский/

ЖАК ДЮКЛО
2.10.1896 - 25.04.1975



ЧЕЛОВЕК, СТРАСТНО УВЛЕЧЕННЫЙ ИСТОРИЕЙ: ЖАК ДЮКЛО
Жан Брюа


Это он вернул молодость словам,
употреблявшимся в 1789 и 1793 гг.,
и тем, которые жили в дни Коммуны.
Арагон


Были люди, более близкие ему и встречавшиеся с ним чаще, чем я. Другие, в особенности находившиеся рядом с ним, разделяли ответственность, которую он взял на себя и нес в течение полувека со спокойным мужеством, свойственным его характеру.
Но представляет ли кто-нибудь силу страсти, руководившей его чтением, направлявшей некоторые его труды и многочисленные выступления? Это — страстное увлечение историей. Оно захватило его очень рано. Среди первых книг, которые он с жадностью поглощал, мы находим «Историю французской революции» Мишле, но также и «Три мушкетера» Дюма. Он питал слабость к Дюма. Но это не мешало ему возмущаться оскорбительными высказываниями Дюма по адресу революционеров. Во всяком случае, писал он, «это чтение пробудило у меня особый интерес к истории, интерес, который непрестанно возрастал». Доказательство тому — его мемуары. Уже с самых первых страниц у него появляется потребность рассказать историю своей деревни, и с этой целью он отыскивает наказ прихода Луэ, который до революции входил в маркизат Бенэ1. «Под вечер жизни» (так названа им последняя глава книги) он возвращается к истории и вспоминает нескольких прославленных пиренейцев, например Бертрана Барера, бывшего члена Комитета общественного спасения, и барона Ларре, главного хирурга в армии Наполеона2.
Поэтому я счел себя обязанным посвятить страстному увлечению Жака Дюкло историей эту статью.

Жак Дюкло и «Марсельеза»

Это было почти сорок лет назад. Два обстоятельства открыли мне тогда жажду исторических знаний, владевшую Дюкло. По его просьбе Арагон уговорил тогда Ренуара создать фильм «Марсельеза». Жак попросил меня помочь постановщикам в том, что касается исторической документации. В результате — мое первое открытие: Дюкло, бурно восхищающийся — но в ущерб, однако, точности,— великими событиями революции. Он говорил мне: «Видишь ли, главное, что надо выделить, это роль народных масс. Возьми, например, историю с батальоном федератов, который отправляется из Марселя в Париж, принимает участие в событиях 10 августа 1792 г. и затем выступает к Вальми: хорошо бы посмотреть, что они из этого могут сделать с помощью своей кинокамеры. А затем измена! Ты понимаешь, эти Олензарды (Ohlenzards). (Ax, надо было слышать, как он выговорил это слово! Оно до сих пор звучит у меня в ушах), их нельзя упустить! Ибо предатели нации или готовящиеся предать ее существовали всегда (и тут Жак принялся вспоминать роль «пятой колонны» в истории), существуют и поныне».
Год спустя, в 1939 г., Жак Дюкло писал: «Существуют французы, готовые из ненависти к прогрессу, из ненависти к народу повторить поступок мэра общины Сен-Мишель, который 3 сентября 1792 г. принял «в качестве друга порядка и мира» армию герцога Брауншвейгского и указал ему для расправы жилища патриотов, верных делу спасения нации» 3.

Монтрёйский музей

А затем началась — и продолжается и поныне — эта великая затея с музеем в Монтрёйе. Я вспоминаю эти дни, проведенные под молодой листвой парка Монтро в доме, принадлежащем члену монтрёйского муниципалитета, который сдал этот дом Обществу современной истории, возглавлявшемуся Жаком Дюкло. Лихорадочные дни, как обычно, когда тревожишься, будет ли все готово в назначенный час 4.
Альбер Собуль также должен помнить это. Ведь он, тогда еще молодой студент, помогал нам в оформлении залов, посвященных Французской революции. С нами был также Даниель Рену, находившийся 31 июля 1914 г. рядом с Жоресом, когда тот был убит в кафе Крауссан. Даниель Рену тоже увлекался историей. У него было еще другое увлечение — «его парк» в Монтро, где теперь в память о нем воздвигнута статуя. Был еще «товарищ Клеман», настоящее имя которого было Евгений Фрид. Он был одним из руководителей Коммунистической партии Чехословакии, а в Париже представлял Коммунистический Интернационал. Какой замечательный человек! Как радушно он вас встречал! Как глубоко знал он историю. Мы называем его просто «наш друг». Я ни в коей мере не компетентен высказываться о роли, которую он мог играть наряду с Торезом и Дюкло при создании Народного фронта. Предметом моих бесед с ним была только история и особенно история Франции. «Клеман, обожавший, как никто другой, рыться в рукописях, — писал о нем Жак Дюкло, — страстный коллекционер, знавший все парижские адреса, где можно было отыскать старые газеты, старые афиши, был одним из самых рьяных сторонников создания этого музея, представлявшегося ему прообразом музея революционной Франции, которому когда-нибудь суждено будет занять подобающее место в нашей столице» 5.
И наконец, там был Жак. Надо было видеть, как он извлекал из витрины том «Энциклопедии» Дидро, как нежно его гладил, как влюбленно разглядывал какую-нибудь гравюру, как хохотал над какой-нибудь карикатурой (он питал слабость к карикатурам, безжалостно разившим Наполеона III или Адольфа Тьера) 6. Особенное удовольствие (но часто получать его он не мог, так как был слишком занят) ему доставляло самому показывать посетителям музей. Он начинал тогда с залов верхнего этажа, посвященных веку Просвещения. И показывая экспонаты, иконографические документы и рукописи, он искусно оживлял исторические события на протяжении более чем 150 лет, от Дидро до Жореса. Когда он прибегал к анекдоту, то это всегда помогало понять смысл событий. «Подобное посещение, — говорил он, завершая осмотр, — помогает, по моему мнению, осознать, что история не создается лишь несколькими выдающимися людьми. Она создается народом, который часто пишет ее своей кровью».

Важнейшая составная часть культуры

По мнению Жака Дюкло, знание истории должно быть важнейшей составной частью культуры. Этим объясняется его упорный бой за популяризацию истории борьбы народов. Он считал, что для достижения этой цели все средства хороши. Вот один пример. В 1936 г. Жак Дюкло предложил муниципалитету Монтрёйя дать новые названия нескольким улицам: улица Камелина, улица Жана Аллемана, улица Луизы Мишель, улица Делеклюза, улица Федератов, улица Бабефа, улица Сен-Жюста и др. Благодаря этому, учитывая прежние названия и добавленные после 1936 г., можно сказать, что план Монтрёйя представляет собой до некоторой степени прогулку по тропам истории.
И затем нельзя не вспомнить его «проделку» со станцией метро «Робеспьер». Я говорю «проделка», так как в этом деле проявилось все лукавство Дюкло. У этого наводившего ужас пиренейца было в сущности много общего с Гаврошем. Это одна из причин любви, которую питала к нему молодежь. Дюкло, находившийся под влиянием трудов Матьеза, хотел, чтобы было отдано должное Неподкупному, «этому великому человеку, вся жизнь которого была отдана в жертву общественному благу». Согласно тогдашним правилам, станциям метро полагалось давать название ближайшей пересекающей его линию улицы. За этим дело не стало! Часть улицы Арсен-Шеро (названной в честь одного из прежних мэров Монтрёйя), пересекавшей Парижскую улицу, была переименована в улицу Робеспьера, и тогда, хочешь — не хочешь, надо было назвать только что открытую станцию метро станцией Робеспьера!
Чувствуется затаенная улыбочка (улыбка человека, которому только что удалась хорошая проделка) в словах Дюкло: «Это до некоторой степени благодаря мне имя Робеспьера фигурирует на плане Парижского метро» 8. Матьез скончался в 1932 г. Но я знаю с его слов, что Жорж Лефевр был очень рад этой проделке.
Добавим, что Жак Дюкло принимал участие во всех коллоквиумах, организованных Институтом Мориса Тореза. Мы, Клод Виллар и я, имели удовольствие сопровождать Жака Дюкло в Москву на два коллоквиума, организованных Институтом всеобщей истории АН СССР. Первый был посвящен теме: Ленин и Франция, второй — столетию Коммуны.

По тропам истории

Не подлежит сомнению, что некоторым событиям истории Жак Дюкло отдавал предпочтение. Они относятся к эпохе, осью которой была Парижская Коммуна. Именно этому периоду он посвятил несколько своих книг9. Он возглавил Ассоциацию друзей Парижской Коммуны. Под его влиянием было решено издавать полугодовой журнал, посвященный, согласно его замыслу, «пролетарской эпопее 1871 г.»
При встречах с историками-профессионалами (я имею в виду совещания «за круглым столом», душой которых он был. Речь на них шла о I Интернационале, о Коммуне, о гедизме, о влиянии Октябрьской революции, о Народном фронте и пр.) Жак имел обыкновение говорить: «Господа, я ведь историк только по воскресным дням». Он хотел прослыть «наивным» историком, подобно тому как говорят о таможеннике Руссо, что он был наивным живописцем. Это как будто скромность, но в то же время и лукавство. Конечно, несмотря на его исключительную работоспособность, у него не хватало времени на научные поиски. Но какая начитанность! Его темперамент рассказчика проявлялся в исторических повествованиях, жанре, в котором он был большим мастером.
Не подлежит никакому сомнению, что Жак Дюкло испытывал личное удовольствие, изучая историю и воскрешая ее образы. Но это не было для него ни бегством от действительности, ни скрипкой Энгра. Это было нечто большее, значительно большее. Самозабвенно следуя по путям истории, восходя все выше, он намерен был включить в нее и историю Французской коммунистической партии как своего рода звено в длинной цепи народных битв. Относительно Коммуны он писал, что она явилась, «так сказать, провозвестницей вступления в борьбу тех новых социальных сил, которые с тех пор вызвали глубокие изменения в мире» 10. Статьи и книги Дюкло, неразрывно связанные с его действиями, способствовали тому, что эти «новые социальные силы» осознавали свою мощь. И в конечном счете именно поэтому этот человек, страстно увлеченный историей, сам стал действующим лицом истории — истории, которая совершается.

- - - - - - - - - - - - - -
1 Duclos J. Memoires, t.I. Paris, 1968, p.25 (рус. пор.: Дюкло Ж. Мемуары, т.I. 1896-1952, М. 1974, с.13).
2 Duclos J. Memoires, t.VI. Paris, 1972, p.465—468 {Дюкло Ж. Мемуары, т.II, 1952-1969. М., 1975 с. 545).
3 «Cahiers du communisme», juillet 1939 (спец. вып.).
4 Торжественное открытие музея состоялось 25 марта 1939 г. С тех пор в музее были оформлены новые залы, посвященные современной истории и в особенности движению Сопротивления.
5 «Cahiers de l'lnstitut Maurice Thorez», 1969, N 13, p. 120—124. Во время войны Клеман был убит в Бельгии гестаповцами. См. также: Cogniot G. Le Front populaire. Editions sociales, p. 98—135.
6 В своей последней книге Жак Дюкло посвятил главу политической карикатуре прежних времен (Duclos J. Се que je crois. Paris, 1975, p.152—164).
7 Duclos J. Memoires, t.II. Paris, 1969, p.409.
8 Ibid., p.370.
9 Duclos J. La Commune de Paris. A. I'assaut de ciel. Paris, 1970; idem. La Premiere Internationale. Paris, 1974; idem. Marx et Bakounine. Paris, 1974.
10 «La Commune», N 1, p.9. В числе «этих глубоких изменений» была и Октябрьская революция (см.: Duclos J. Octobre 1917 vu de France. Paris, 1961).


ЗАСЕДАНИЕ ГРУППЫ ИСТОРИИ ФРАНЦИИ, ПОСВЯЩЕННОЕ ПАМЯТИ ЖАКА ДЮКЛО
21 МАЯ 1975 г.
Все выступления печатаются с сокращениями


Альберт Захарович Манфред

Позвольте открыть наше заседание, посвященное памяти Ж.Дюкло. Мы воздаем сегодня должное ушедшему от нас выдающемуся деятелю международного рабочего и коммунистического движения, одному из основателей Французской коммунистической партии, другу советского народа.
Его жизнь была неразрывно связана со всей историей современной эпохи. Ж.Дюкло стоял у истоков образования Французской коммунистической партии, был одним из ее руководителей в тот ответственный период, когда он вместе с Морисом Торезом превращал эту партию в массовую партию, первую партию французского народа, Он был одним из руководителей Французской коммунистической партии в самые трудные годы немецкой оккупации, одним из руководителей движения Сопротивления. Все годы войны он провел в подполье. Он был видным деятелем Коминтерна, членом президиума его. Все международное коммунистическое движение в той или иной мере связано с именем Ж.Дюкло. Об этом еще будут написаны книги. Деятельность Дюкло станет темой последующего изучения. И надо сказать, что жизнь Дюкло действительно заслуживает научного исследования, как жизнь одного из самых выдающихся и замечательных революционных борцов нашей эпохи.
Но для нас Дюкло близок еще и другим. Он был нашим другом, другом советских историков и в особенности историков, занимающихся Францией. Он многократно принимал участие в работе нашей группы, нашего сектора истории Франции, и это поднимало все конференции, на которых он выступал, на особо высокий уровень.
Я позволю себе напомнить 1957 г., когда Жак Дюкло впервые выступил как один из основных докладчиков на заседании, посвященном 40-летию Советской власти, в заполненном до отказа зале в старом помещении нашего института на Волхонке, 14. И уже тогда товарищи, знавшие Дюкло по книгам и газетам, сумели его оценить как первоклассного, изумительного оратора, который умело владел тайной завоевания аудитории, привлечения аудитории на свою сторону.
Товарищи, должно быть, помнят, что при всей своей занятости, при всей многообразной общественной, политической, научной деятельности Ж.Дюкло всегда откликался на просьбы и предложения принять участие в нашей работе.
Я напомню, какую большую роль сыграл он во время конференции, посвященной 100-летию Парижской Коммуны в 1971 г. Его доклад, и это не будет преувеличением, был главным, центральным в этой международной встрече историков.
Я напомню также доклад, который Дюкло сделал у нас на международной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения В.И.Ленина. Я думаю, что нам надо будет еще возвращаться к теме, так глубоко поставленной в докладе Дюкло, который назывался «Влияние ленинских идей на развитие рабочего движения во Франции». Всякий, кто занимается историей революционных событий во Франции, идет ли речь о далеком прошлом или о современности, не может сейчас пройти мимо этого необычайно богатого мыслями доклада.
Я позволю себе также напомнить, что Ж.Дюкло был нашим собратом и коллегой и в узкопрофессиональном смысле. Он был историком. Конечно, прежде всего он был профессиональным революционером. Но вклад, внесенный им и в историю и в историческую науку, был велик. И мы восхищались неутомимой творческой силой, которая побуждала его уже на склоне лет создавать одну книгу за другой.
Нельзя сегодня рассматривать проблемы истории Коммуны вне ставшей знаменитой книги Дюкло «Они штурмовали небо», переведенной на все европейские да и не только европейские языки.
Совершенно особое значение имеют мемуары Ж.Дюкло, изданные в течение последних лет. 7 томов его мемуаров заслуживают того, чтобы в этом кратком вступительном слове сказать немного о них. Они подкупают прежде всего простотой. Это мемуары в высшем, лучшем смысле этого слова. Это рассказ о прожитой жизни, о жизни в революционной борьбе.
Есть еще одна особенность этого издания. Воспоминания Дюкло были изданы не коммунистическим издательством, а левым издательством «Fayard», которое выпустило их большим тиражом, потому что спрос был чрезвычайно велик. Воспоминания коммунистического лидера стали событием в идейной жизни страны. Не только коммунисты, но и люди левых взглядов — все старались прочесть рассказ о жизни, о борьбе выдающегося деятеля французского коммунистического движения.
Не будет преувеличением сказать, что сейчас нельзя изучать новейшую историю Франции, не обращаясь к мемуарам Дюкло. Без них ни один добросовестный исследователь не обойдется. Дюкло с присущей ему скромностью широко ввел в свое повествование документальный материал, и его воспоминания выходят за узкие границы этого жанра. Это, если угодно, памятник эпохи, документ, по которому мы будем воссоздавать жизнь Франции критических лет XX в.
Все, кому выпало счастье встречаться с Ж.Дюкло, не могли не оценить необычайного сочетания его многосторонних и различных дарований.
Достаточно сказать, что со времен Жореса французский народ не знал оратора такой силы. Это не значит, что он повторял Жореса. Они были совсем разного склада. Дюкло был непревзойденным мастером импровизации. Стихийные, спонтанные ответы Дюкло его противникам были поразительны. Одна из последних наших встреч состоялась накануне того дня, когда ему предстояло сразиться с Понятовским. Нужно было видеть, в каком он был азарте. Он говорил: «Я ему задам!» — и в этом можно было не сомневаться. Несомненно, его яркий полемический талант должен был во всем блеске проявиться в предстоящем поединке. Так и случилось.
Я еще хочу сказать, что Ж.Дюкло был человеком огромного личного обаяния. При всех его многосторонних обязанностях — а обязанности он брал на свои плечи тяжелые и большие — всегда он оставался человеком прекрасной души, отзывчивым, внимательным и превосходно понимающим своих собеседников, человеком большого сердца. У него дома я увидел удивительную историческую библиотеку, редчайшие собрания, коллекции. Я ощутил удивительную атмосферу научного творчества.
Я не могу не выразить здесь того чувства огромной потери, которое испытывают все, кто знал Дюкло на протяжении многих лет. Тяжелую утрату понесла и Французская коммунистическая партия, и Франция в целом, и мы, советские люди, которые потеряли одного из самых верных и близких нам друзей. Дюкло уже нет. Наше сегодняшнее заседание лишь первый отклик на его сравнительно недавнюю кончину. Но я думаю, что работа только начинается. Остались его книги, его труды. Они будут нам помогать служить благородным идеалам, которым была целиком, без остатка, посвящена его прекрасная жизнь.

Георгий Михайлович Ратиани

Со смертью Жака Дюкло завершилась целая полоса политической жизни Франции. Это действительно особая историческая личность, которая на протяжении более полувека была связана со всеми событиями французской жизни и играла в них выдающуюся, а порой героическую роль.
К тому, что было сказано, я хотел бы добавить воспоминания о некоторых чертах, которые особенно врезались в память. Я знал Дюкло долгие годы, много раз с ним встречался. Ж.Дюкло был подлинным профессиональным революционером. Отличался он удивительными способностями в области партийно-организационной и идеологической работы и был самым выдающимся трибуном Французской коммунистической партии. Необыкновенное сочетание самых различных качеств создало великолепный тип революционера. Я уже не говорю о его необыкновенной храбрости, способности переносить физические страдания, его удивительной работоспособности, о его любви к жизни.
Мне часто приходилось бывать у него дома, встречать его в парламенте. Дюкло интересовался абсолютно всем. Его интересовала наука, искусство, техника, все, что происходило в стране и в мире. Он был удивительно жаден к познанию людей, с особым мастерством выуживал все, что в них было интересного. Он действительно жил в гуще французской жизни, он был француз по всем чертам своего характера, один из лучших образцов француза. При всей большой роли, которую он играл в международном рабочем движении, национальные черты были в нем развиты с необыкновенной силой. Он обладал подлинно «галльским характером».
Я уже говорил о том, что Дюкло любил жизнь. Нужно было его знать лично, чтобы оценить это. Он любил все. Он был большим знатоком французских вин, французской кухни. Говоря, что он старый кулинар, Дюкло отстранял жену от плиты и готовил любимые блюда сам и по поводу каждого блюда рассказывал историю, связанную с историей Франции.
Это была действительно обаятельная личность. Мне приходилось наблюдать его на праздниках, на митингах. Он знал колоссальное количество людей в партии и для каждого находил какую-то нужную фразу. Идя в толпе, он узнавал десятки людей и каждому бросал какое-то меткое выражение, кого-то умел подбодрить, кого-то о чем-то спросить.
И конечно, Дюкло войдет в историю Франции как поразительный мастер ораторского искусства. Это был действительно прирожденный трибун. Французский парламент всегда был богат большими ораторами. Но я бы сказал, что Дюкло в послевоенной парламентской Франции был оратор номер один. В нем сочетались блестящее красноречие, умение держать длительное время аудиторию в напряжении, меткость убийственных сарказмов. Перелистайте стенограммы заседаний французского Национального собрания и вы найдете в них десятки сатирических выражений, которыми Дюкло клеймил своих противников. На следующий день газеты выносили эти слова в аншлаги.
Дюкло прожил трудную жизнь революционера. В 1926 г. он был впервые выставлен кандидатом во французский парламент и в 1976 г. во французском парламенте предполагали праздновать 50-летие его депутатской и парламентской деятельности. Это была его первая боевая избирательная кампания, такая же бурная, как и все последующие. Он был выставлен коммунистическим кандидатом на частичных выборах первой секцией Парижа против кандидата правых сил — известного Поля Рейно. Это была одна из наиболее горячих избирательных кампаний, она выражала борьбу коммунистической партии против правых. Дюкло выступал каждый день на нескольких митингах. Он организовал приглашение Рейно на митинг, где вступил с ним в открытую полемику. Рейно в своих мемуарах пишет, что он настолько уставал в этой борьбе, что ляринголог Клемансо каждый вечер вливал ему масло в горло для того, чтобы восстановить работу его голосовых связок. И во втором туре Дюкло победил. Тогда это было совершенно сенсационное событие. Неизвестный коммунистический кандидат победил Поля Рейно! Через несколько месяцев Дюкло был арестован и три года находился на нелегальном положении. Это была первая школа подполья для Ж.Дюкло. Она подготовила его в какой-то степени ко второй школе — к периоду Сопротивления.
Годы Сопротивления были великим подвигом, совершенно необыкновенным периодом в жизни Дюкло, когда в центре оккупированной фашистами Франции он вместе с Бенуа Фрашоном руководил Французской коммунистической партией и движением Сопротивления. Штаб-квартира Дюкло и Фрашона находилась под Парижем в долине Шеврёз, буквально под носом вермахта и гестапо.
Все хорошо знают, какие уловки применял Дюкло, чтобы не быть арестованным. Ему часто приходилось бывать в Париже и проводить подпольные совещания. Он отрастил бороду, ему сшили рясу, и он ездил на велосипеде-тандеме с молодым парнем связным. Приходилось проезжать мимо немецких офицеров, но ни разу их не остановили.
У Дюкло погибли за время оккупации трое связных, попавших в руки гестапо, где их жестоко пытали. Он рассказывал, что ни один из них не выдал, где находилась подпольная квартира Дюкло и Фрашона. Дюкло настолько верил в их твердость, что не сменил свою подпольную квартиру. Фотографии этих товарищей стояли у него дома на камине.
Каждым своим поступком Дюкло доказывал, что он был блестящим, талантливым революционером-подпольщиком. Уже 10 июля 1940 г. Дюкло удалось организовать в только что оккупированном немцами Париже издание воззвания компартии Франции, которое было отпечатано в типографии, находившейся в Париже, и распространено затем по всей Франции.
Все, что происходило в его жизни, Дюкло использовал для борьбы компартии. В 1952 г. в период разгула холодной войны Дюкло был арестован. У него в машине были найдены два голубя — убитых и ощипанных (во Франции их употребляют в пищу), но полиция сфабриковала дело, будто Дюкло держал в машине «почтовых голубей», чтобы отправлять какие-то послания. А в это время как раз происходила демонстрация против американского империализма. И вот Дюкло оказался в тюрьме. В письмах из тюрьмы, которые являются образцом политического памфлета, он разоблачал руководителей холодной войны, существовавший тогда правый режим Четвертой республики. Эти письма из тюрьмы распространялись по всей Франции, их читали во всех уголках страны. И свой арест и пребывание в тюрьме Дюкло превратил в политическую кампанию в пользу Французской коммунистической партии, всего демократического движения во Франции.
Здесь говорили о Дюкло как историке. Конечно, он не был профессиональным исследователем. Но в его подходе к историческим событиям поражает политическая острота. Задумав известный французский фильм «Марсельеза» о революции 1789 г., он просил Арагона принять участие в создании фильма. Он говорил, что задача фильма в том, чтобы показать борьбу народных масс.
Все исторические книги Дюкло написаны под острым политическим ракурсом. Когда пришла Пятая республика, режим личной власти, Дюкло обратился к эпохе Наполеона III. Написал о нем книгу, которая играла большую роль в политической борьбе за демократию.
События мая 1968 г., взрыв левацкого движения во Франции заставили Дюкло серьезно заняться Бакуниным. Он выпустил книгу «К.Маркс и Бакунин» и опубликовал неизвестную до того времени во Франции исповедь Бакунина.
Политическое мастерство, с которым Дюкло использовал исторические сюжеты, было великолепно, и его книги по своему стилю часто напоминают ораторскую речь. Интонации, манера рассказа о том или ином событии характерны именно для речи оратора-трибуна.
Последняя книга Дюкло «Во что я верю» вышла за несколько дней до его смерти. Это действительно политическое завещание Дюкло, книга, где в предчувствии скорой смерти Дюкло немного раскрывает свои внутренние переживания. Она состоит из эссе на разные темы. Например: «Что такое ложь?» или «Что такое страх?» Последняя глава — о жизни и смерти, о том, что его охватывает страх при мысли о потере способности творить и действовать,— исполнена необыкновенной силы. Пусть лучше, пишет он, жизнь его оборвется мгновенно, чтобы остаться на краю дороги, по которой шел всю жизнь. Книга пользуется огромным спросом. О ней опубликовали статьи почти все крупные буржуазные газеты, такие, как «Фигаро», «Монд», «Орор» и др.
Последняя политическая схватка Дюкло была с Понятовским, министром внутренних дел. На завтраке англо-американской прессы Понятовский, стараясь расколоть левые силы во Франции, заявил, что социалистическая партия демократическая и с ней действительно можно сотрудничать, а коммунисты — это партия «тоталитарная». Через несколько дней, когда Понятовский был на заседании Сената, Дюкло выступил с отпором. Понятовский поднялся и пошел к выходу. Дюкло бросил ему вслед: «Трус!» Понятовский потребовал извинений. И вот со всем своим мастерством Дюкло использовал этот инцидент в политических целях. Он согласился выступить с извинениями, но с условием, чтобы в Сенате была дискуссия по существу вопроса. Дискуссия была назначена. Это был очень трудный момент в жизни Дюкло. У него был страшный почечный приступ. Он боялся, что упадет в обморок, и все-таки не отказался от схватки, полагая, что если он не придет, то Понятовский может объявить, что Дюкло избегает этой дискуссии. И Дюкло выступил и напомнил о всем героическом пути компартии, о самоотверженной борьбе партии за национальные интересы и противопоставлял коммунистам реакционную фигуру Понятовского, разил его своим сарказмом.
Нужна очень хорошая книга о Шаке Дюкло, книга для широкого читателя, для нашего юношества, книга, которая бы дала возможность увидеть полвека борьбы Французской коммунистической партии.
Поскольку тут собрались историки Франции, то я и обращаюсь с таким пожеланием и надеюсь, что общими силами такую книгу нам удастся создать.


Выступавшие передо мной сказали много добрых слов о Жаке Дюкло, всесторонне охарактеризовали этого замечательного человека, пламенного революционера и страстного борца за дело рабочего класса. Мне хочется добавить лишь несколько штрихов к образу Дюкло, как выдающегося политического деятеля, вспомнив об одном кратком, но чрезвычайно ярком эпизоде его жизни, связанном с выдвижением его на президентских выборах 1969 г. в качестве кандидата от коммунистической партии.
Президентские выборы были досрочными и в известной степени неожиданными. Трудно было заранее предвидеть исход референдума, проведенного в апреле по сугубо второстепенному вопросу — проекту административной реформы, точно так же, как реакцию де Голля в случае провала проекта. Тем более что ровно ничего не обязывало его по закону покинуть пост главы государства. Однако де Голль отказался от этого поста и возникла необходимость избрать нового хозяина Елисейского дворца.
В ту пору левые силы не были объединены. Социалисты решительно отвергли предложение коммунистов выступить с общей кандидатурой уже в первом туре. ФКП не оставалось ничего другого, как выдвинуть собственного кандидата. Им стал Жак Дюкло. Ему было уже 72 года, здоровье его было изрядно подорвано. Однако он со свойственной ему неукротимой энергией и политическим искусством подготовил и блестяще провел избирательную кампанию, явив пример той высокой ответственности, с которой он всегда относился к выполнению решений и поручений партии.
Рассчитывать на успех кандидата компартии в условиях раскольнической тактики социалистов было, конечно, невозможно. Буржуазная печать и специалисты по изучению общественного мнения предсказывали, что Дюкло не удастся получить и 10% голосов избирателей. Но компартия решила использовать представившийся случай, в частности возможность получить доступ к телевидению, обычно закрытому для коммунистов, чтобы разъяснить миллионам французам свои цели, Жак Дюкло мобилизовал все свои духовные и физические силы, чтобы возможно лучше выполнить эту задачу.
В политическом плане он сразу нашел убийственную для соперников формулу. Как известно, наиболее вероятными претендентами на пост президента были Помпиду, выдвинутый деголлевской партией, и Поэр, кандидат от «центристов», и иже с ними. Буржуазная печать играла на противопоставлении этих двух персонажей, пытаясь подчеркнуть разницу в их избирательных платформах. Жак Дюкло в одном из первых выступлений по телевидению указал, что по существу между этими двумя представителями буржуазии нет никакого принципиального различия. Использовав народную поговорку, он бросил крылатую фразу, сказав про них — «белый колпак и колпак белый». Линия раздела, разъяснил он, проходит не между Помпиду и Поэром, а между ними, ставленниками крупного капитала, и кандидатом компартии, представляющим интересы широких масс трудящихся. Вот где подлинное, классовое различие.
Французы любят меткие, остроумные выражения. К великой досаде буржуазных кандидатов, тщетно пытавшихся отмахнуться от неприятной для них формулы, «белый колпак и колпак белый» был подхвачен всей печатью и не сходил с ее страниц в течение всей избирательной кампании.
Мне пришлось близко следить за избирательной борьбой, и я искренне восхищался тем, как вел ее Дюкло. Кампания требовала от него исключительного напряжения. Ежедневно он выступал на нескольких митингах и собраниях, по радио и телевидению, публиковал статьи, давал интервью. И более молодой и более здоровый человек с трудом бы выдержал такую отчаянную нагрузку. А Дюкло отдался кампании с поразительной энергией и самоотверженностью. Вот такой, в сущности «рядовой» для него день: рано утром — запись для радиостанции, короткое совещание с советниками и помощниками, в 11.30 — митинг у ворот завода «Рено», в 13.00 — встреча со студентами в Нантерре, завтрак в самолете и в 17.00 — митинг в Марселе, в 20.00 — сразу с аэродрома в студию телевидения, а оттуда в Сорбонну, где собирались представители интеллигенции.
Исключительная организованность Дюкло проявилась не только в планировании его выступлений и связанных с ними перемещений. Требовалось планировать и содержание его речей на митингах и собраниях и особенно выступлений по радио и телевидению, строго ограниченных во времени: предоставлялось по пять, а иногда и по три минуты. Нужно было каждый раз выбирать новую тему, поднимать новый вопрос, разбирать те или иные тезисы, только что выдвинутые соперниками. Тут Дюкло пригодился его талант оратора, трибуна, полемиста. Он увлекал участников митингов, вызывая бури оваций. Он беспощадно, но не грубо, а тонко, с юмором разоблачал и высмеивал доводы буржуазной пропаганды. Журналисты толпами следовали за ним, зная, что каждое его появление на трибуне, каждый диспут, в котором он принимает участие, каждая пресс-конференция дадут им богатый «урожай». И самые реакционные репортеры и газеты, отнюдь не разделявшие позиций Дюкло, вынуждены были отдать ему дань уважения и восхищения его умом, находчивостью, удивительной способностью ясно, образно, красочно и убедительно излагать свои мысли, его непоколебимой верой в правоту защищаемых им идей.
Позднее Жак Дюкло поделился со мной в частной беседе тем, как ему приходилось работать, четко распределять время, чтобы не потратить зря ни одной минуты, как помогали ему его советники и помощники. С улыбкой он вспоминал, что ему пришлось «учиться» выступать по телевидению. Перед камерами нельзя говорить так, как на митинге. Нужна другая форма обращения, если хотите, интимная. Все равно, как если бы вы пришли к людям домой, в узкий семейный круг. А ведь опыта было мало. G присущей ему деловитостью Дюкло решил практически освоить это новое для него дело. Ему доставили на дом необходимый аппарат. Он «тренировался» перед ним, слушая советы и замечания друзей и специалистов. И быстро преуспел. Выбирал для выступления одну или две темы, чтобы с максимальным эффектом использовать драгоценные минуты. Не отказывался от участия и в передачах, не имевших прямого отношения к выборам: например, в музыкально-артистической передаче для молодежи, вместе с артистами и поэтами. Находил нужные слова и формы высказывания. Его популярность росла день ото дня. «Прогнозисты» стали предсказывать, что Дюкло, пожалуй, соберет не 10, а 14 или 15% голосов.
Но и эти расчеты не оправдались. В результате первого тура Дюкло получил 21,5% голосов избирателей. Ему не хватило совсем немного, чтобы обогнать «центриста» Поэра, за которого проголосовало 23%, и выйти на второе место, что обеспечило бы ему участие во втором и решающем туре.
Кампания, блестяще проведенная Дюкло, имела огромные политические последствия. Со всей очевидностью она показала пагубность раскольнической тактики социалистов, чей кандидат потерпел тяжкое поражение: он собрал едва 5% голосов. Рядовые социалисты сурово осудили политику своего правого руководства. На очередном съезде социалистической партии многие делегаты выступили за совместные действия с коммунистами. Практическим результатом стало создание союза левых сил, в который вошли коммунисты, социалисты и левые радикалы. И у всех еще в памяти последние президентские выборы, прошедшие в 1974 г. после смерти Помпиду. Кандидат левых сил Ф.Миттеран получил почти половину голосов.
Этот небывалый еще в истории Франции успех левых сил явился в значительной степени следствием уроков, которые трудящиеся страны извлекли из кампании по президентским выборам 1969 г. Жак Дюкло, неизменный поборник единства левых сил, внес свой большой исторический вклад в дело объединения усилий всех прогрессивных и демократических сил Франции в борьбе против реакции, за новую светлую жизпь, за путь к социализму.

С. Н. Павлова

Можно многое сказать о выдающихся качествах, чертах характера борца-революционера, политического деятеля, убежденного марксиста, человека большого личного обаяния, каким был наш друг Жак Дюкло.
Жак Дюкло... Этот сплав простоты, скромности, динамизма, искрящейся улыбки, галльского юмора, высокой культуры и блестящей эрудиции, ясности, принципиальности, спокойной убеждающей логики и страстности в защите и пропаганде идеалов социализма; необычайной доброты, благожелательного внимания к друзьям и беспощадной нетерпимости к политическим противникам...
Жак Дюкло... Перед мысленным взором каждого оживают важные вехи истории Франции, истории Французской коммунистической партии. Вместе с Морисом Торезом, Марселем Кашеном и другими выдающимися деятелями ФКП он был участником и одним из главных действующих лиц многих важнейших исторических событий в своей стране и на международной арене.
Жак Дюкло... Не только один из основателей и деятелей ФКП, один из тех, кто хранил и развивал демократические, революционные традиции французского рабочего класса и народа, убежденный патриот своей страны, но и пролетарский интернационалист, видный и уважаемый деятель международного рабочего и коммунистического движения.
Всех, кто знал Ж.Дюкло, включая его политических противников, поражали его неутомимая энергия, его работоспособность, неуемная жажда знать и горячее стремление использовать свои познания в интересах рабочего класса, широких трудящихся масс.
Выходец из крестьянской семьи, сын плотника, сам рабочий, кондитер, а затем партийный политический деятель, Ж.Дюкло был тесно связан с массами; вся его жизнь показала, как много может дать рабочий класс народу, нации.
Хотя Ж.Дюкло и не получил специального образования, он был человеком широко образованным. Его школой были сама жизнь, борьба, повседневная работа. Понимая, что политический деятель должен многое знать и уметь, он с необычайным упорством добивался поставленных целей. Достаточно одного примера: с первых дней своего пребывания в рядах компартии Ж.Дюкло понял, что слушают тех, кто умеет хорошо говорить, и твердо решил овладеть искусством выступать перед широкими массами. Как он вспоминал позднее, это было нелегко сыну плотника, недавнему рабочему, только что вернувшемуся из окопов первой мировой войны. Однако благодаря своей настойчивости Ж.Дюкло стал одним из лучших ораторов и полемистов Франции. Он умел заставить любую аудиторию с интересом слушать его. Это умение он оттачивал непрерывно. Многие его выступления в Сенате, в Национальном собрании могут служить образцом ораторского искусства. Известно, с каким успехом он провел кампанию президентских выборов. Пять миллионов полученных им голосов стали убедительным свидетельством влияния коммунистов и авторитета самого Жака Дюкло.
Ж.Дюкло отличали постоянная кипучая деятельность и творческое горение мысли. Активное участие в классовых битвах, подготовка многочисленных статей и книг, поездки по стране и за ее пределами, выступления на собраниях и митингах трудящихся, на партийных и других национальных и международных форумах, контакты с людьми различных профессий разного социального положения — все это было неотъемлемой частью его послевоенной работы. Немало внимания и времени отдавал он и своим депутатским обязанностям, руководству муниципальной деятельностью коммунистов.
В своей последней книге «Que je crois», которую с полным правом можно назвать его политическим завещанием, Ж.Дюкло писал, что если придет час смерти, то пусть она поразит его, как молния, на трибуне какого-нибудь большого народного митинга... Это так созвучно его натуре: он не хотел умирать, ощущая потерю творческих духовных и физических сил! Даже во время отдыха, болезни Ж.Дюкло продолжал увлеченно работать над очередным выступлением, статьей, книгой, одновременно буквально поглощая книги, написанные другими. Всего им написано свыше двадцати книг и сотни статей. Его выступления по различным вопросам появлялись не только во французской прессе, но и в прессе других стран. Немало их было опубликовано в советской печати, в том числе и во «Французском ежегоднике». Советский читатель с огромным интересом встречал каждую новую работу Ж Дюкло.
Голос Ж.Дюкло часто звучал в различных аудиториях советских слушателей, в том числе и советских историков. Неоценим вклад Ж.Дюкло в важное дело информации советских людей о классовых битвах во Франции, о деятельности и борьбе Французской коммунистической партии, о славных датах истории и традициях рабочего и демократического движения Франции.
Ж.Дюкло всегда был отважным другом Советского Союза. В самые трудные дни он оставался верным чувству солидарности с советскими людьми и смело действовал как пролетарский интернационалист. С неослабным вниманием следил он за успехами советского народа в созидании коммунистического общества, за его борьбой в защиту мира и безопасности народов. Он был неутомимым пропагандистом этих всемирно важных успехов и многое делал для укрепления и дальнейшего развития франко-советского сотрудничества, взаимопонимания и дружбы между народами наших стран. Он был горд до слез, когда в связи с 75-летием Советское правительство наградило его орденом Ленина.
Светлый образ Жака Дюкло, который до конца своей прекрасной жизни боролся за идеалы социализма, навсегда сохранится в памяти и сердцах советских людей.

Французский ежегодник 1975 (М.: Наука. 1977. С.44-52)


Ж.Дюкло. На штурм неба. Парижская коммуна - предвестница нового мира

Другие работы Жака Дюкло, переведенные на русский язык, и работы о нем
.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

@темы: 18 век, 19 век, 20 век, Европа, М.Робеспьер, Парижская коммуна, Россия и Франция, Советский Союз, историки, историография, история идей, история науки, источники/документы, новые публикации, они и мы, персона, полезные ссылки, революции, социальная история, товарищам

00:59 

наши историки: Осип Львовчи Вайнштейн

АиФ
Молчи так, чтобы было слышно, о чем ты умалчиваешь /Доминик Опольский/

ОСИП ЛЬВОВИЧ ВАЙНШТЕЙН
6.12.1894 — 27.07.1980


27 июля 1980 г. на 86-м году жизни скончался доктор исторических наук, профессор Осип Львович Вайнштейн. От нас ушел после долгой жизни, заполненной непрестанным, плодотворным и радостным трудом ученого и учителя, один из выдающихся представителей той славной когорты, которая закладывала новые, марксистско-ленинские методологические основы советской исторической пауки, утверждала ее огромное значение в системе высшего гуманитарного образования, во всей нашей культуре.
О.Л.Вайштейн родился 6 декабря 1894 г. в г. Бендеры. Он окончил гимназию в Одессе, а затем — историко-филологический факультет Одесского (Новороссийского) университета. Хотя он был оставлен при университете профессором Н.Е.Щепкиным для подготовки к научной и преподавательской деятельности по истории средних веков, в силу ряда обстоятельств его формирование как историка проходило в области новой истории, а именно истории Франции конца XVIII—XIX вв., и этой первой своей любви он остался верен на всю жизнь.
Для обширного научного наследия О.Л.Вайнштейна — а это свыше 150 печатных работ, из них 10 — объемистые монографии, — характерны следующие основные черты. Прежде всего, диапазон тематики, интересующей ученого, весьма широк: это и средние века, и новое и отчасти новейшее время, так как Осип Львович был историком редкого в наши дни широкого профиля. Мы имеем в виду и то свойство его работ, что они весьма многоплановы: например, вопросы историографии рассматриваются в связи с историей философии и общественной мысли. С годами в его исследованиях все сильнее проявлялся интерес к методологическим аспектам пашей науки. При этом широта диапазона сочеталась у него с редкой полнотой и глубиной изучения источников. Эта черта проявилась уже в первой его книге «Очерки по истории эмиграции в эпоху французской буржуазной революции конца XVIII в.» (1924), основанной на изучении редких изданий из собраний С.Р.Воронцова, хранящихся в научной библиотеке Одесского университета. Драгоценной особенностью исследований О.Л.Вайнштейна были также их целеустремленность, внутренняя преемственность.
Осип Львович был пионером в изучении истории Парижской Коммуны 1871 г. Мы имеем в виду цикл его капитальных статей по таким кардинальным сторонам проблемы, как роль рабочего класса в Коммуне, ее социально-экономическая политика. Они легли в основу его книги «Этюды и исследования по истории Парижской Коммуны», появившейся па украинском языке в 1931 г. и вполне заслуживающей быть переизданной в наше время. О.Л.Вайшнтейн является автором и первого основательного общего очерка по истории Коммуны, вышедшего массовым тиражом в 1932 г.
В 1935 г. Осип Львович переезжает в Ленинград, где его научная и преподавательская деятельность протекает последовательно на посту руководителя одного из отделов Института истории феодального общества ГАИМК, заведующего кафедрой средних веков ЛГУ и, наконец, руководителя Группы всеобщей истории Ленинградского отделения Института истории АН СССР. В этом институте О.Л.Вайнштейн трудился до самой кончины.
Научная активность О.Л.Вайнштейна окончательно сосредоточивается в сфере медиевистики, а точнее — в изучении историографии средних веков, и он осуществляет главное дело своей жизни — создает цикл посвященных этому кругу проблем капитальных монографий. Начало положил увидевший свет в 1940 г. труд «Историография средних веков в связи с развитием исторической мысли от начала средних веков до наших дней», защищенный в качестве докторской диссертации. Почти четверть века спустя за этим трудом последовали книги «Западноевропейская средневековая историография» (М.; Л., 1965) и «История советской медиевистики (1917—1966)» (Л., 1968). Если учесть, что проанализированные в этих книгах сочинения сотен авторов были изучены О.Л.Вайнштейпом самым доскональным образом, то можно себе представить, какой гигантский труд был им вложен в эти исследования.
Обостренный интерес О.Л.Вайнштейна к проблемам методологии исторической науки всегда имел целью обогащение марксистско-ленинского метода исторического исследования и основанной на нем историографии отдельных эпох и проблем, равно как и усиление действенности наступательной критики в адрес буржуазной философии истории — прошлой и современной. В 1961, 1967 и 1976 гг. Осип Львович был одним из участников и редактором сборников статей по этим вопросам, подготовленных в ЛОИИ. Здесь он в течение ряда лет руководил методологическим семинаром. А последней его книгой, которую суждено было увидеть автору, были «Очерки развития буржуазной философии и методологии истории в XIX—XX вв.» (Л., 1979).
Нелегко перечислить даже наиболее важные стороны деятельности О.Л.Вайнштейна как исследователя, педагога, популяризатора исторической науки. Он много писал по истории культуры, особенно средневековой, и неудивительно, что его консультации высоко ценились коллективом Государственного Эрмитажа. Он был талантливым лектором и методистом; у автора этих строк до сих пор живы в памяти его лекции, слышанные почти полвека назад. Велики заслуги Осипа Львовича в создании первого советского учебника по истории средних веков для исторических факультетов, одним из авторов и редакторов которых он был начиная с 1938 г.
Много труда вложил Осип Львович в создание «Всемирной истории» как автор ряда капитальных глав, а также как высококвалифицированный редактор.
Питая, как мы уже говорили особую любовь к истории Франции, О.Л.Вайнштейн, кроме того, что в названных выше работах уделял ей особое внимание, создал еще ряд крупных статей по истории Франции в первом издании БСЭ, систематически выступал по этой тематике по вопросам историографии и источниковедения в наших исторических журналах и сборниках. Естественно, что он не мог стоять в стороне от создания Группы по истории Франции и «Французского ежегодника», членом редколлегии которого он был с 1962 г. Широкая эрудиция позволила ему выступить здесь, например, с ценными обобщающими обзорами работ советских исследователей по истории Франции (Французский ежегодник. 1958. М., 1959).
С юных лет О.Л.Вайнштейн всегда занимал активную общественную позицию советского патриота, закономерно приведшую его в начале 1944 г. к вступлению в ряды КПСС. Великую Отечественную войну он встретил не только как автор ряда произведений боевой антифашистской исторической публицистики, но и как непосредственный участник героической обороны города Ленина. И сейчас невольно вспоминаются наши встречи во время ночных дежурств на постах МПВО на здании исторического факультета ЛГУ.
О.Л.Вайнштейн был душевным, чутким человеком, внимательным наставником и воспитателем, верным другом. Тем тяжелее наша утрата и тем сильнее наша вера в то, что жизнь Осипа Львовича послужит младшим поколениям достойным примером самоотверженного служения нашей передовой науке, людям, родине.

Вадим Сергеевич Алексеев-Попов

Французский ежегодник 1980 (М.: Наука. 1982. С.238-241)



О.Вайнштейн. История парижской Коммуны (М.: журнально-газетное объед-е. 1932)
О.Вайнштейн. Парижская коммуна и Французский банк

@темы: 18 век, 19 век, 20 век, Великая французская революция, Парижская коммуна, Просвещение, Россия и Франция, Советский Союз, Средние века, историки, историография, история идей, история науки, новые публикации, они и мы, персона, полезные ссылки, революции, социальная история

20:24 

наши ненаши историки: Марк Блок, Люсьен Февр и...

Свой среди чужих...
...чужой среди своих
...и

Жак Ла Гофф,
с типичным вопросом ревизионистов, а был ли мальчик?
СУЩЕСТВОВАЛА ЛИ ФРАНЦУЗСКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ ШКОЛА «АNNALES»?
перевод Н. В. Рудницкой
Французский ежегодник 1968


…Рассмотрение этой тенденции (на мой взгляд, опасной и вредной) превращения истории коллективного мышления в фактор, в конечном счете объясняющий всю историю, приводит меня к последней особенности, характерной для направления «Annales» в довоенный период, — я имею в виду взаимоотношения журнала с марксизмом. В самом деле, если естественно рассматривать эту историю коллективного восприятия и мышления как последний этап исторического исследования сегодняшнего дня, потому что она является, безусловно, наиболее трудной и сложной, такой, которая требует самых широких знаний, а орудия, методология и проблематика которой находятся еще в самом зачаточном состоянии, то проблема в конечном счете сводится к следующему: обусловливает она или завершает историю, т.е. занимается ли она, используя марксистское определение, изучением базиса или надстройки.
Если считать, что история, пропагандируемая «Annales», была историей новой, правдивой, без предрассудков, внимательной к настоящему, проявляющей больше интереса к структуре, чем к побочным явлениям, если считать также, что главные редакторы журнала были идеологически и политически «левыми», хотя, впрочем, они не участвовали в политической борьбе, за исключением периода последней войны, когда оба приняли участие в движении Сопротивления и когда Марку Блоку суждено было погибнуть, то в этих условиях приходится просто удивляться почти полному отсутствию в журнале марксизма. Не то чтобы «Annales» испытывали к марксизму какую-либо тайную или явную неприязнь. Именно в «Annales» после войны Фернан Бродель воздал Марксу самую высокую хвалу, какую мог воздать ему историк: «Гений Маркса, — писал он, — секрет его столь долгой власти над умами состоит в том, что он первый разработал верную модель общества на основе длительного изучения прошлого». В 1936 г. Люсьен Февр писал в «Annales»: ««Смерть марксизму!» — этот лозунг гитлеровцев, провозглашаемый и повторяемый повсюду в Германии, свидетельствует по меньшей мере о том, что Маркс, тот Маркс, о котором нам каждый день твердят, будто его не существует более, — один из тех неумирающих людей, которых стараются убить или, вернее, создать иллюзию, что их убили».
Так в чем же дело? Прежде всего возникает мысль, что «Annales», главные редакторы журнала и особенно Люсьен Февр, более других уделяющий внимание политике, стали пленниками некой традиции французского социалистического движения, когда увлечение второстепенными либо в значительной мере устаревшими мыслителями, такими, как Сен-Симон, Прудон, Фурье, Гед, Жорес, ослабило интерес к Марксу и марксизму. В 1937 г. Люсьен Февр во всяком случае ответил сам себе в «Annales»: «Я не прудонист, отнюдь нет»; за этой декларацией последовала проникновенная хвала деятельности Маркса и Энгельса и марксистскому методу, как они были изложены крупным психологом-марксистом Анри Валлоном во втором томе сборника статей под названием «А lа lumiere du marxisme».
Прежде всего французские историки были мало знакомы с марксистской мыслью и терминологией (вот это сказано честно, в отличие от тех, кто не читал, но осуждает), которые нигде не были разъяснены, к тому же множество вульгарных марксистов и псевдомарксистов дискредитировали сам марксизм. В 1936 г., т.е. в период Народного фронта во Франции, Люсьен Февр писал: «Существует один несомненный факт — высокий теоретический уровень работ Маркса чрезвычайно затрудняет знакомство с ними. Есть и другой факт, не менее достоверный, — дурные марксисты сослужили марксизму столь же плохую службу, как и христианству безмерно вульгарные и невежественные проповедники, которых ненавидели накануне Реформации все тонко чувствующие души».
Но нельзя удовлетвориться этими отговорками. Люсьен Февр и сотрудники «Annales», если бы они того хотели, способны были серьезно изучить Маркса и отличить марксизм истинный от искаженного марксизма. Маркс и марксизм, с которыми французская интеллигенция и историки, даже левые, всегда были мало знакомы, были тогда совсем забыты, что еще более усугубило невежество этих кругов в данной области. И затем, этот малоизвестный Маркс представлялся Марку Блоку и Люсьену Февру не историком, не даже экономистом, но, как мне кажется, олицетворением того, чему они более всего не доверяли, — философом, хуже того, философом самого мрачного, самого опасного направления, — немецким философом. Для них позади Маркса всегда вырисовывалась тень Гегеля. Я полагаю, что подобные же мотивы сделали «Annales» невосприимчивыми к идеям и трудам Бенедетто Кроче, решительно враждебными Шпенглеру и Тойнби, ибо они прежде всего философы и по различным мотивам самозванцы в истории.
«Annales», следовательно, ожидали специальной категории марксологов, которые бы сделали для них доступными Маркса и марксизм, благодаря своей методологии. В 1935 г. Люсьен Февр воскликнул: «Читайте Маркса, охотно сказал бы я кое-кому, кто обладает качествами, знаниями и подготовкой, необходимыми для этого, для постижения его сложной мысли. Читайте также Ленина и тех, кто продолжил усилия Маркса в разрешении ряда трудных и решающих проблем. По своему усмотрению собирайте мед со всех этих цветов. Ваш мед, но не наш. И дайте вкусить его нам — историкам, нам, которые не созданы для этого труда, иначе мы занимались бы философскими, а не историческими исследованиями. Мы не историки философии. Мы не догматики и не доктринеры. Мы труженики, находящиеся непосредственно на рабочем месте, наши материалы перед нами, нам надо строить. Но зачем, как, с какого конца начинать? Вы утверждаете, что знаете методы, лучше старых. Раскройте их нам. Объясните их нам ясно, просто, без философских формул, без непременных ссылок на Гегеля, Маркса, Энгельса. Говорите конкретно с конкретными тружениками».
В самом деле, если в основе «Annales» и лежит теоретическая мысль, то это теория, обретшая уже конкретную методологию, теория политической экономии Франсуа Симиана. Но журнал не сотворил себе из Симиана кумира. Он критиковал его теорию, развивал и обогащал ее и шел дальше, шагая в ногу с историей. Один из любимых учеников Люсьена Февра, Шарль Моразе, опубликовал в «Annales» в 1942 г. две замечательные статьи под названием «La lecon d'un echec. Essai sur la methode de Simiand», и когда в 1960 г. «Annales» перепечатали статью Франсуа Симиана «Methode historique et science sociale», впервые появившуюся в 1903 г. в журнале «Revue de synthese historique», то сопроводили ее следующим замечанием: «Мы публикуем ее, главным образом, ради молодых историков, дабы они могли измерить путь, пройденный за полвека».
Это отдаление от марксизма, возможно, было слабостью «Annales», но во всяком случае оно позволило журналу сыграть роль центра сближения и сопоставления различных точек зрения, что принесло пользу, на мой взгляд, самим марксистам.

Как заметила тов. Марианна, историк, разбирающийся в философии, такая же редкость, как врач, что-то смыслящий в биологии ;-)

@темы: 20 век, Европа, Франция, историки, историография, история идей, история науки, новые публикации, они и мы, персона, полезные ссылки, социальная история, товарищам, философия

06:19 

сувениры от островитян ;-)

Nevile
Моя шляпа, господа, ни с кем не подписывала контракта
Это не Дюплесси-Берто, конечно, но для сравнения может быть интересно.
Жанровые сценки
КТО РАБОТАЕТ и КТО ЕСТ
из туманного Альбиона, первая половина 19 в.

на бойне
*
на бойне
*
водоносы
*
возчик
*
дилижанс дальнего следования
*
язык доведет и до лондона
*
во кузнице
*
мусорщик
*
пахота
*
прядильщица
*
ловись, рыбка большая...
*
прачечная на реке
*
углежоги
*
зайчиков кому?
*
долгожданный отдых
*
обезьяна
*
обезьяна тоже
*
радио 19 века
*
уличный фокусник
*
фокусник в мантии

в театре
*
на ярмарке
*
на ярмарке

Фотографии в альбоме «делу время, потехе час»


С Новым Годом!

@темы: 18 век, 19 век, homo ludens, АРТеФАКТическое/иллюстрации, Великобритания, веселые картинки, массы-классы-партии, новые публикации, полезные ссылки, предметы материальной культуры, социальная история, товарищам, экономика должна

20:42 

историки наши и ненаши: Матьез, Лефевр и Ричард Кобб

М-Воронин
Верить можно только в невероятное. Остальное само собой разумеется. (Жильбер Сесборн)

Виктор Моисеевич Далин
О НОВЫХ РАБОТАХ РИЧАРДА КОББА
Французский ежегодник 1973



В изучении Великой французской революции, особенно ее социальной и экономической истории, за последние три четверти века были достигнуты крупнейшие успехи. Еще в 1901 г. Альфонс Олар, глава буржуазно-либеральной школы, опубликовал свой лучший труд «Политическая история Великой французской революции», в которой ее социальной история не было уделено никакого места. Но в том же 1901 г. началась публикация четырехтомной «Социалистической истории Французской революции» Жана Жореса, которая явилась первой попыткой социальной интерпретации революции. Этот труд Жореса, ставшего вскоре председателем комиссии по изучению экономической истории революции, оказал значительное влияние на двух наиболее видных историков Французской революции в XX в. — Альбера Матьеза (1874—1932 гг.) и Жоржа Лефевра (1874—1959 гг.).
Альбер Матьез, выходец из небогатой крестьянской семьи, благодаря своему изумительному трудолюбию и страстной увлеченности историей революции, очень быстро прошел первые ступени университетской карьеры. Уже в 1904 г. он защищал докторскую диссертацию о «Теофилантропии и декадном культе». Один из талантливейших учеников Олара, он на первых порах шел по стопам своего учителя, занимаясь в тот период ожесточенной борьбы с клерикализмом в Третьей республике по преимуществу (до 1910 г.) религиозной историей революции.
Именно эта вражда к капиталистическому обществу, ненависть к парламентской коррупции Третьей республики, к «торгашам справа и слева», социалистические убеждения и связанные с этим различные исторические оценки и обусловили, на наш взгляд, разрыв между Матьезом и Оларом, создание в 1907—1908 гг. «Общества робеспьеристских исследований» и матьезовского журнала «Annales Revolutionaries». Этот разрыв дорого обошелся Матьезу: двери Сорбонны были для него закрыты; вплоть до 1926 г. он вынужден был преподавать в провинциальных, второстепенных университетах (Безансон, Дижон). – ну да, свобода же научных точек зрения. Когда в 1911 г. издатель выдвинул его книгу «Рим и конституционное духовенство во время Учредительного собрания» на соискание премии Академии наук, он с горечью писал тому же Пеги: «...Я боюсь, что под куполом (Академии. — В.Д.) мои работы рассматриваются как разрушительные. Они действительно, разрушительны по отношению к чудовищным ошибкам, накопленным на протяжении многих лет историками-предпринимателями, без знаний и убеждений. Если в глазах Академии преступление искать истину и полностью ее высказывать, я не стану настаивать и буду продолжать шествовать в одиночестве. Время возьмет свое, и если меня не понимают сегодня, то поймут завтра. Я буду ждать». …Матьез читал публичный курс «Парламентская коррупция при терроре», привлекший много слушателей и легший позднее в основу его известной книги. Ее мишенью были не только дельцы, депутаты Конвента, но и парламентарии современной ему Франции.
Годы войны многое объяснили Матьезу в социально-экономической политике Конвента, вызванной инфляцией и дороговизной. Большое влияние оказала на Матьеза Октябрьская революция. Когда он узнал о высокой оценке, которую Ленин давал якобинизму, он пришел в восторг. Близко его знавший Морис Домманже вспоминает, что чтение ленинских «Очередных задач Советской власти» (написанных в 1918 г. — В.Д.) явилось для него откровением. Сходство проблем, которые революция ставила перед обеими великими странами, несмотря на 125-летний интервал, его поразило. Тогда он взялся за написание «Большевизма и якобинизма», переиздание «Социального вопроса во время Французской революции», за второе аннотированное издание «Социалистической истории Французской революции» Жореса. 20-е годы были лучшим периодом в научной деятельности Матьеза, когда он в наибольшей мере испытывал на себе влияние марксизма. Несмотря на все свои робеспьеристские преувеличения, он в это время яснее, чем кто-либо из его предшественников, вскрывал социальные корни борьбы между жирондистами и монтаньярами. К тому времени Матьез добился мирового признания, и в 1926 г. он был привлечен для «чтения курса» в Сорбонне, но заведование кафедрой так и не было доверено этому «профессору с пикой». 26 февраля 1932 г. Матьез, «пламенный историк пламенной революции», скончался на кафедре во время занятий.
Председателем «Общества робеспьеристских исследований» и редактором журнала стал Жорж Лефевр. Жизненный его путь несколько отличался от матьезовского. Внук ткача, уроженец промышленного Севера, социалист с ранних лет и притом близкий к гедистскому направлению, Ж.Лефевр долгое время преподавал в провинциальных лицеях. Только в 1904 г. он начал работу над докторской диссертацией (его одногодок, Матьез, в это время ее уже защитил) «Крестьяне департамента Нор» — тема, избранная под влиянием Жореса и И.В.Лучицкого, которого Лефевр высоко ценил. Работа над этой диссертацией отняла у ученого 20 лет жизни — и только в 1924 г., в 50-летнем возрасте, он ее защитил. Но она сразу получила почти восторженное признание. Крупнейший знаток социально-экономической истории, известный бельгийский историк Анри Пиренн назвал ее «жемчужиной французской историографии». Очень положительный отзыв о книге дал А.Матьез; высоко оценили ее и советские историки. Выбор темы был не случаен для Лефевра — с самого начала его интересовала экономическая история, особенно история аграрных отношений, что его явно отличало от Матьеза, у которого не было специально экономических исследований.
Как и Матьез, Лефевр придерживался последовательных демократически-социалистических убеждений. С 1935 г. он преподавал в Париже и стал заведующим кафедрой истории Великой французской революции. Лефевр был убежденным сторонником Народного фронта. Один из его слушателей, о котором мы будем говорить дальше, Р. Кобб, вспоминает о преисполненных энтузиазмом битком набитых студенческих аудиториях, восторженно слушавших в эти годы лекции Лефевра. В годы войны он — убежденный враг нацизма. Брат его, географ Теодор Лефевр, был зверски казнен — обезглавлен!— гитлеровцами. Позднее, когда Лефевру предлагали стать членом Академии наук, он категорически отклонил это предложение, мотивируя свой отказ тем, что он не хочет находиться вместе с теми, кто «убивал его брата», с коллаборационистами, которых было немало в составе Академии. - наука, она такая чистая, она вне политики.
…под влиянием марксизма, благодаря Матьезу и Лефевру, а также их многочисленным ученикам и единомышленникам, научное изучение Французской революции в первой половине XX в. ушло далеко вперед по сравнению с оларовской «Политической историей». Как же развивается французская историография Великой французской революции во второй половине нашего века, особенно после смерти Лефевра? О некоторых положительных итогах и некоторых тревожных явлениях нам хотелось бы рассказать как раз в связи с новыми работами Ричарда Кобба.
* * *
В историографии Великой французской революции во второй половине XX в. значительным событием явилось почти одновременное появление трех больших монографий, посвященных изучению роли городских народных низов в революции. В 1958 г. вышла монография Альбера Собуля «Парижские санкюлоты во II году. Народное движение и Революционное правительство», получившая сразу общее признание. В 1959 г. появилась книга Джорджа Рюде «Толпа во французской революции». В 1961—1963 гг. было опубликовано двухтомное исследование Ричарда Кобба «Революционные армии. Орудие террора в департаментах. Апрель 1793 — флореаль II года». Все три монографии были связаны единством тематики, стремлением изучать историю революции не «сверху», а «снизу»; все три автора в той или иной степени были учениками Жоржа Лефевра...
При всей близости позиций трех историков методологические различия между ними обозначились давно.
…В начале 50-х годов Р.Кобб целиком сосредоточился на исследовательской деятельности. Он вернулся к теме, подсказанной ему Кароном и Лефевром, и стал изучать вопрос о роли эбертистов в парижском народном движении. Он работал параллельно с Альбером Собулем. Оба пришли к одинаковому выводу — не Эбер и эбертисты были «стартером» движения, не они его организовывали. Собуль посвятил свою диссертацию совершенно «автономному», отнюдь не эбертистскому движению парижских санкюлотов, руководимому секциями и Парижской Коммуной, и его монография открыла в известной мере новую страницу в историографии Французской революции. Р.Кобб сосредоточил свое внимание на одном из эпизодов этого народного движения, на Революционных армиях, созданных в результате сентябрьского натиска 1793 г. в Париже и в ряде других городских центров. Изучая эти Революционные армии, Р.Кобб проявил исключительное трудолюбие и необычайную любознательность.
Но уже и в этих лучших работах Р.Кобба можно проследить ряд отличительных особенностей в понимании задач истории, в оценке революции и ряда коренных вопросов ее развития. О них Кобб рассказал и сам в некрологе Ж.Лефевра, появившемся в 1960 г. То, в чем он упрекал Лефевра и в чем с ним не соглашался, как раз и было ахиллесовой пятой самого Кобба. Главной слабостью Лефевра он считал его «стремление, как и у большинства французских историков, к синтезу». В противоположность этому Кобб и тогда проявлял крайнюю ненависть к тому, что он называл «социологией» (видя в ней «главного врага истории»), к обобщениям, к попыткам создания «научной истории», к поискам каких бы то ни было закономерностей в истории. Кобб уже тогда ставил в вину Лефевру то, что он считал существование классовой борьбы во Франции XVIII в. «исторической реальностью». Кобб называл его «наивным человеком», потому что Лефевр «верил в исторический прогресс». При всем своем громадном уважении в Лефевру как историку он считал его все же устарелым французским республиканцем, своеобразным «неоякобинцем». Он с сожалением подчеркивал, что в последние годы своей жизни Лофевр становился все более «догматичным» по отношению к Робеспьеру. Как признает сам Кобб, «Лефевр ненавидел легкомыслие, которое приводило его в бешенство, и никогда не прощал мне высмеивание санкюлотов и богохульство в отношении Робеспьера».
…В 1963 г., как раз в год выхода «Революционных армий», Р.Кобб опубликовал в «Annales Historiques» исключительно теплый некролог о Я.М.Захере, отмечая при этом свою «признательность и благодарность по отношению к народу, которым мы гордимся..., советскому народу, бывшему нашим великим союзником в годы борьбы против фашизма». – Вот так. Лишнее подтверждение изолированности и неактуальности советской исторической науки.

…Вышедшие почти через десять лет после «Революционных армий», книги …оставляют совершенно иное впечатление. Прежде всего в структуре обеих книг сказался свойственный Коббу «импрессионизм». «Мой предмет хаотичен, — признает он сам, — и я хочу писать о нем хаотически»; это больше всего соответствует «моему несистематическому уму». - А вы тут со своей "научной терминологией".
Прежде всего Кобб резко меняет тематику своего исследования и откровенно объясняет причину этого изменения: «Политическая история Французской революции не скучна, она бесконечно увлекательна и является открытым полем для новых исследований... Дело не во Французской революции, а во мне самом. Я не могу больше проявлять прежний энтузиазм к внутренней истории двух Комитетов — я слишком долго жил ею — и я нахожу гораздо более привлекательным, даже на высшем уровне, термидорианский период прежде всего потому, что он страшно анархичен и дезорганизован... Периоды слабого правительства, очень близкого к анархии, гораздо более привлекательный объект исторического исследования, чем периоды действенного и твердого правительства. Самое привлекательное — это периоды слабого правительства, наступающие немедленно после периодов твердого управления». Попутно Кобб выясняет, что привлекало его раньше к теме Революционных армий: «Главная тема моих «Революционных армий» — это беспомощность даже самого хваленого Революционного правительства перед лицом хорошо организованных групп давления». Даже крепкое Революционное правительство оказывается «пленником и заложником местных незначительных должностных лиц». Кобб не анализирует классовые пружины этого конфликта — давление крепкого крестьянства на местные органы управления с тем, чтобы удержать хлеб от централизованного распределения. Теперь для него все сводится к конфликту местных, «полуанархических» властей, которым он явно сочувствует, с централизованным государством. Классовый конфликт, который так ясно вскрывали Матьез и Лефевр и который раньше видел и сам Кобб, исчез, и исторический свет и тени расположены сейчас совершенно неверно; скрыт острый конфликт между голодающим городом, армией, сражающейся за республику, и зажиточной деревней с ее «хлебной забастовкой».
Изменение тематики исследования связано не только с интересом Кобба к «слабым» правительствам. Мы помним о той неприязни, которую он проявлял к Робеспьеру и «неоякобинской часовне», вызывавшей его споры с Лефевром и достаточно ясно сказавшейся в «Революционных армиях». Но тогда он способен был все же объективно признавать роль Робеспьера, хотя бы в вопросе о создании этих армий. Сейчас его отношение к Робеспьеру и Революционному правительству лишено и тени какой бы то ни было исторической объективности. Кобб согласился с мнением рецензента «Times Literary Supplement», что его главная слабость как историка в том, что он неспособен проявлять симпатии к людям, которые стремятся к власти независимо от того, руководствуются ли они добрыми или злыми мотивами. Но он не собирается смягчать эту свою позицию: «Я еще готов, — пишет Кобб, — понять тех, кем руководит желание осуществлять зло ..., но я должен сознаться в своем крайнем отвращении к Робеспьеру, не только из-за того, что он делал, из-за того, что он так скучно и вымученно говорил, но и потому, что он представляет собой фарисейство, самодовольство, упрямство, отсутствие понимания других людей и пуританизм». – Каждый принимает и извиняет в качестве первопричины поступков, то, что ближе лично ему. Власть, богатство, «желание осуществлять зло». Общечеловеческие ценности.
В своей запальчивости Кобб настолько далек от объективности, что даже к Бареру проявляет гораздо больше симпатии и противопоставляет его Робеспьеру: «Барер гораздо более удачливый революционер, — и пусть нам будем позволено это сказать, — гораздо более приятный человек, чем Робеспьер, и к тому же он дожил до 40-х годов». Барер, в самом деле, дожил до 1841 г. и пережил почти на полвека Максимильена Робеспьера. Даже 9 термидора Кобб ставит в вину Робеспьеру — он видит в нем сознательное «политическое самоубийство» и именно в этой связи противопоставляет ему «удачливого» Барера.
Отметим попутно, что, хотя Кобб никак не может обвинить в «холодной кровожадности» Бабефа (он сам ссылается на его знаменитое письмо в июле 1789 г.), он не проявляет ни малейшего интереса, никакой симпатии к этому движению «равных», называя его «бессмысленным», совершенно лишенным связей с народом. «В нем не было ничего «народного», хотя Бабеф и его друзья были благосклонно расположены к тому, чтобы использовать народ как пушечное мясо, с тем чтобы завоевать путем кровавого переворота революционную диктатуру»; «Руссо так же бесполезен для понимания санкюлотов, как и Бабеф»; «заговор равных до наших дней продолжает надоедать историкам». С тем самым «легкомыслием», которое, как вспоминает сам Кобб, приводило в бешенство Ж.Лефевра, он пишет в связи с книгой Э.Гобсбаума «The Primitive Rebels» — «бандиты (в отличие от Бабефа) никогда не бывают скучны».
Неприязнь Кобба к Робеспьеру была известна и раньше, она приняла только сейчас совершенно невероятные формы. Но самое характерное для его новых работ — это пересмотр взглядов на санкюлотское движение, на его роль и значение в революции. Кобб считает, что только изучение событий III года и всего последующего полного упадка народного движения дает объяснение того, чем же являлось это движение — в своей последней книге Кобб неизменно берет это слово в кавычки — во II году. Вопрос вовсе не в том, почему санкюлотское движение потерпело неудачу, почему оно пришло в упадок в 1795 г., как раз тогда, когда оно набирало полную силу в Англии. Вопрос в том, «в силу какого чуда» санкюлотам удалось, «хотя бы временно и частично, добиться успеха». История народных движений вообще — это «история неудач, разочарования и безнадежности», их отличает «половинчатость, непоследовательность, бесконечная дробность». И если во II году народному движению на короткий промежуток времени удалось добиться успеха, то это — «случайность», обусловленная войной.
Самый термин «санкюлот»,— которым раньше Кобб неизменно пользовался,— способен только «вводить в заблуждение», это «неуловимое и скользкое понятие», оно может быть полезно «для интеллектуальных упражнений, но оно способно привести только к дурно написанной истории». По мнению Кобба, санкюлотов никак нельзя определить по их классовой принадлежности; у них нет единой социальной или политической программы, их отличает «крайний индивидуализм и большая доля анархии». Только в этом он видит «квинтэссенцию» санкюлотизма.
«Санкюлотское движение является исторической абстракцией» — таков его заключительный вывод. В такой же мере «чрезвычайно преувеличен и упрощен, в смысле классовой характеристики политических методов и программы, конфликт между санкюлотами и Революционным правительством. Сами санкюлоты и не знали, что они вступили в такой конфликт. Не представляя собой никакой политической, экономической или социальной общности, могли ли санкюлоты представлять хотя бы мимолетную угрозу для Революционного правительства? Разумеется, они никогда об этом и не думали».
Можно было бы сказать, что в этих замечаниях Кобба есть какая-то доля истины — конфликт между «якобинцами» и «санкюлотами» иногда толкуется слишком прямолинейно, и во всяком случае, несмотря на все противоречия, между ними не произошло разрыва. Якобинцы продолжали оставаться «якобинцами с народом». Но за критическими замечаниями Кобба стоит по существу нечто гораздо большее — он вообще отрицает самостоятельную роль народных масс даже в те исторические эпохи, когда им, но ленинскому определению, удавалось наложить свой отпечаток на ход исторического развития. Кобб усиленно подчеркивает, что и в парижском санкюлотском движении II года, которое он все же рассматривает как счастливое исключение, участвовали только представители ничтожного меньшинства, «элиты»...

А целое читайте, граждане, сами. Оцените Далина-критика.
На сайте ФЕ есть статья А.В.Гордона "Советские историки и «прогрессивные ученые» Запада (история с Ричардом Коббом)", 2007. Не скажу, что мне лично это напоминает по тону и манере изложения. Но пусть будет ссылка, мы не они, нам бояться нечего ;-))

@темы: 18 век, 19 век, 20 век, Великая французская революция, Европа, М.Робеспьер, Россия и Франция, Советский Союз, дискуссии, историки, историография, история идей, история науки, массы-классы-партии, новые публикации, они и мы, персона, полезные ссылки, революции, свобода-право-власть, социальная история, товарищам, якобинцы

19:10 

Вячеслав Петрович Волгин

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
Как искусственны интересы человека! Вот старик на девятом десятке прилепляется к человеку, ушедшему сто лет тому назад из жизни, в возрасте, когда тот годился бы ему в сыновья, и мучится сомнениями. Не сомнениями того, а невозможностью разгадать эти сомнения.
Только чтобы разглядеть (расслышать) это очень личное отношение Автора к своим персонажам, нужно быть внимательным читателем… и даже не просто «внимательным читателем», а… чувствовать это, наверное. Потому что Автор неумолимо строг, точен, академичен и на многих, кажется, производит впечатление холодноватое.
Все же, и знаю, и надеюсь, симпатизирующие Автору есть среди нас, и мы вспомним день его рождения несколькими работами о нем.


Французский ежегодник 1979
к столетию В.П.Волгина

Вадим Сергеевич Алексеев-Попов
НАШ СПУТНИК

Наталья Ивановна Голубцова
В.П.ВОЛГИН — ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ИСТОРИИ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ во ФРАНЦИИ в XVIII веке

Дмитрий Владимирович Ознобишин
О СОТРУДНИЧЕСТВЕ С В.П.ВОЛГИНЫМ

Виктор Моисеевич Далин
БЛАГОРОДНЕЙШИЙ ЧЕЛОВЕК
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О В.П.ВОЛГИНЕ


Юлий Петрович Мадор
МАТЕРИАЛЫ К БИОГРАФИИ В.П.ВОЛГИНА


Вячеслав Петрович ВОЛГИН
14.06.1879 — 3.07.1962
некоторые из его трудов и материалы о нем скачивать здесь


В нашей библиотеке – некоторые труды В.П.Волгина:
Очерки истории социалистических идей с древности до конца XVIII в.
Очерки истории социалистических идей. Перв.половина 19 в.
Развитие общественной мысли во Франции в XVIII веке
Революционный коммунист 18 в. Жан Мелье и его "Завещание"
Сен-Симон и сенсимонизм
Социальные и политические идеи во Франции перед Революцией
Французский утопический коммунизм: к 200-летию со дня рождения Гракха Бабефа
Этьен Кабе
Вильгельм Вейтлинг. Гарантии гармонии и свободы. Человечество, как оно есть, и каким оно должно было бы быть / Перевод с нем. В.В. и М.М.Альтман с комм. В.В.Альтмана, вступительная статья В.П.Волгина
Изложение учения Сен-Симона (лекции Базара, Анфантена, Родрига) / перевод с франц. Э.А.Желубовской, вступительная статья В.П.Волгина
Теодор Дезами. Кодекс общности / Перевод с франц. Э.А.Желубовской и Ф.Б.Шуваевой). Комментарии В.С.Алексеева-Попова. Вступительная статья В.П.Волгина
Ф.Буонарроти. Заговор во имя Равенства / перевод с франц. Э.А.Желубовской, под общ.ред. и со вступительной статьей В.П.Волгина, комментарии В.М.Далина. Тт.1, 2

upd от тов. Э.П.

ПАМЯТИ АКАДЕМИКА В.П.Волгина
Материалы из Французского ежегодника 1962
(М.: Наука. 1963. С. С.483-484, 487-498, 499-500)


ВОСПОМИНАНИЯ О ВЯЧЕСЛАВЕ ПЕТРОВИЧЕ ВОЛГИНЕ


В основу публикуемых воспоминаний положены выступления авторов на заседании Группы по изучению истории Франции Института истории АН СССР 13 ноября 1962 г., посвященном памяти академика В.П.Волгина.

Милица Васильевна Нечкина
Немногим ученым, творчески работающим в науке, выпадает на долю счастье создать целую научную отрасль, заложить основы новой дисциплины, необходимой для развития науки, и плодотворно работать в ней, мало этого — воспитать целую плеяду учеников, продолжающих дело этого исследователя. Вячеслав Петрович Волгин создал новую научную отрасль — историю утопического социализма, историю социалистических идей.

Иван Михайлович Майский
Когда сейчас, несколько месяцев спустя после смерти В.П.Волгина, я пробую мысленно восстановить его образ, хочется отметить, что в нем сочетались черты большого ученого и большого человека.

Альберт 3ахарович Манфред
Историкам старшего поколения приходилось встречаться с Вячеславом Петровичем Волгиным на протяжении ряда десятилетий. Для многих из нас Вячеслав Петрович был учителем, старшим товарищем.

Виктор Моисеевич Далин
Черта, которая прежде всего поражала в Вячеславе Петровиче, это чрезвычайная тщательность и поразительная добросовестность в его научной работе. Вячеслав Петрович избрал для себя самую трудную область — историю идей и в ней самый трудный способ изложения.

Борис Федорович Поршнев
Часто бывает так, что изучение какого-либо вопроса проходит два этапа: сначала выделение изучаемого явления из сложнейших взаимосвязей, в которых оно существовало, а затем — изучение этих взаимосвязей и тем самым все более глубокое понимание его места в общем процессе развития — в историческом процессе. Так, например, советская историческая наука в годы своего становления поистине со страстью принялась за изучение массовых рабочих и крестьянских движений, не привлекавших внимания буржуазных историков. Сейчас нас это уже не удовлетворяет — мы хотим шире и глубже понять не только причины и условия, но также воздействие этих движений на исторические судьбы той или иной страны в целом, на политические или экономические реформы, на искания передовых умов, на совокупную картину соотношения классовых сил.

Энна Адольфовна Желубовская
Работая в течение многих лет совместно с Вячеславом Петровичем над изданием его многотомной серии «Предшественники научного социализма», я неизменно восхищалась удивительной ясностью его ума, стройностью и логичностью его мысли, широтой его научного кругозора, богатством словаря, отточенностью стиля. Как мастерски справлялся он со сложностями переводов философско-исторических текстов, какие великолепные обороты речи находил он в труднейших случаях для выражения идей социалистов-утопистов! Для этого недостаточно было владеть в совершенстве иностранными языками и знать историю социализма. Надо было иметь такие глубокие знания в области истории социалистических идей, какими обладал один Вячеслав Петрович.

Юлий Петрович Мадор
Вячеслав Петрович Волгин, занимаясь французскими коммунистами прошлого, как-то сказал с восхищением: «Какая великолепная вера была у этих коммунистов прошлого!» У Вячеслава Петровича тоже была уверенность в том, что дело, которое он делает, — очень нужное и необходимое дело. Больше того, он чувствовал глубокую внутреннюю потребность делать то, что он делал.

Пьер Ангран
В. П. ВОЛГИН КАК ИСТОРИК ФРАНЦУЗСКОЙ СОЦИАЛЬНОЙ МЫСЛИ

Для всех тех, кто имел честь знать Вячеслава Петровича Волгина, воздать дань уважения не только долг, но и акт скорби. Особенно для нас, французов, ибо значительную часть своих трудов академик В.П.Волгин посвятил изучению французской прогрессивной мысли XVIII и XIX веков. Нет ни одного мыслителя, если говорить о периоде расцвета социальной и политической мысли во Франции (1740—1870 годы), который бы остался вне пристального внимания профессора Волгина. Ни один французский студент-историк не может обойтись без аналитического изучения тех работ академика Волгина, в которых он излагает теории или идеи Морелли и Вольтера, Филиппа Буонарроти и Сен-Симона, Кабэ, Дезами и Огюста Бланки.

некролог

upd 26.09.11
продолжая НОВОГОДНЮЮ тему "НАШИ ИСТОРИКИ",
добавляю заметки Ю.П.Мадора, опубликованные в 1970 году.

Юлий Петрович Мадор
МАТЕРИАЛЫ к БИОГРАФИИ В.П.ВОЛГИНА
В.П.ВОЛГИН в ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ
Французский ежегодник 1970


запись создана: 14.06.2011 в 06:30

@темы: философия, утопия, социальная история, революции, полезные ссылки, персона, они и мы, новые публикации, источники/документы, история науки, история идей, историография, историки, имена, события, календарь, Франция, Советский Союз, Россия и Франция, Просвещение, Жан Мелье, Ж.-Ж.Руссо, Европа, Дидро, Германия, Великобритания, Великая французская революция, 20 век, 19 век, 1848, 1830-е, 18 век

15:20 

наши французские историки: Альбер Матьез

АиФ
Молчи так, чтобы было слышно, о чем ты умалчиваешь /Доминик Опольский/
19:38 

наши историки: Манфред (продолжение)

Nataly Red Rose
Свобода начинается с иронии

Bиктор Моисеевич Далин
ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ
(по записным книжкам А.3.Манфреда)
Французский ежегодник 1981

Вальтер Марков
А.3.МАНФРЕД — ИСТОРИК ВЕЛИКОЙ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
перевод А.И.Кокеева
Французский ежегодник 1981




С НОВЫМ ГОДОМ!

@темы: 18 век, 19 век, 20 век, Великая французская революция, Россия и Франция, Советский Союз, историки, историография, история идей, новые публикации, они и мы, персона, полезные ссылки, социальная история, товарищам, якобинцы

07:43 

наши историки: Манфред

АиФ
Молчи так, чтобы было слышно, о чем ты умалчиваешь /Доминик Опольский/
По случаю нового 220-го года, чуть запаздывая с празднованием пяти санкюлотид,
продолжить массированную идейную атаку публикации ФЕ,
посвященные историкам и историографии.

Памяти Альберта Захаровича Манфреда
Французский ежегодник 1976
М.: Наука. 1978. С.5-30

Заседание Сектора новой истории капиталистических стран Европы и Группы истории Франции,
посвященное памяти А. 3. Манфреда, 9 февраля 1977 г.

Вадим Валентинович Загладин (23.06.1927 — 17.11.2006)
Даниил Михайлович Проэктор (1915—1997)
Борис Григорьевич Кузнецов (5.10.1903 — 5.09.1984)
Виктор Моисеевич Далин (6.01.1902 — 5.10.1985)
Милица Васильевна Нечкина (12.2.1901 – 16.05.1985)
Анатолий Васильевич Адо (8.01.1928 — 1.07.1995)
Наум Ефимович Застенкер (11.04.1903 — 13.07.1977)
Тамара Лазаревна Мотылёва (29.05.1910 — 5.11.1992)
Владислав Павлович Смирнов

ВОСПОМИНАНИЯ
ЕГО НАСЛЕДИЕ
Юрий Александрович Жуков (23.04.1908 – 6.06.1990)

УЧЕНЫЙ, БОРЕЦ
Вольф Николаевич Седых (род. 25.07.1928)

ПРОФЕССОР МАНФРЕД
Сергей Сергеевич Дмитриев (4.09.1906 — 9.11.1991)

IN MEMORIAM
Фернан Бродель (24.08.1902 — 27.11.1985)

О МОЕМ ДРУГЕ АЛЬБЕРТЕ МАНФРЕДЕ
Альбер Собуль (27.04.1914 — 11.09.1982)

УЧЕНЫЙ-ИНТЕРНАЦИОНАЛИСТ
Вальтер Марков (5.10.1909 — 3.07.1993)

КРУПНЕЙШИЙ СПЕЦИАЛИСТ ПО ИСТОРИИ ФРАНЦИИ
Жан Брюа (24.08.1905 – 11.02.1983)

ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ ИСТОРИК и ДРУГ
Клод Виллар



Некоторые из трудов А.З.Манфреда


@темы: якобинцы, социальная история, полезные ссылки, персона, они и мы, новые публикации, история идей, историография, историки, Франция, Советский Союз, Россия и Франция, Великая французская революция, Бонапарт, 20 век, 19 век, 18 век

07:23 

армия в период Великой французской революции

Marty Larny
Я уже забыл вопрос, но, думаю, ответил на него

Марсель Рейнар
1899 – 1973
О РЕВОЛЮЦИОННОЙ РОЛИ АРМИИ
В ПЕРИОД ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ 1789 г.

Перевод Н. В. Рудницкой
Французский ежегодник 1961


Гиви Шалвович Кигурадзе
ПРОБУЖДЕНИЕ АРМИИ
Французский ежегодник 1984



к теме:
А.Дживелегов. Армия Великой французской революции и ее вожди
М.Буковецкая. Борьба якобинцев за создание революционной армии Франции
Э.Ференбах. Идеологизация войны и радикализация Французской революции
А.Собуль. О миссии Сен-Жюста в Рейнскую армию (брюмер II года Республики)
В.Третьяков. Французские революционные войны 1792-96 гг. Краткий стратегический очерк



Об авторах, к сожалению, пока располагаем минимумом сведений.
Гиви Шалвович работал в Тбилисском университете, занимался, кажется, больше эпохой Бонапарта, чем ВФР... или занимался военной историей. Во всяком случае, защищал докторскую по теме "Проблема армии в период Великой французской буржуазной революции (1789-1794 гг.)".
О Марселе Рейнаре как биографе Карно раньше упоминалось.

@темы: 18 век, Великая французская революция, Европа, Франция, военная история, историки, история идей, массы-классы-партии, новые публикации, полезные ссылки, социальная история

09:23 

Жюльен из Парижа, агент Великого КОС

Eh voila
В действительности все не так, как на самом деле

В. Александри
ИЗ ИСТОРИИ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ XVIII века
ОБЗОР КОЛЛЕКЦИИ МАРКА АНТУАНА ЖЮЛЬЕНА де ПАРИ

Борьба классов. 1935

Елена Васильевна Киселева
МИССИЯ М.-А. ЖЮЛЬЕНА в БОРДО (1794 г.)
Французский ежегодник 1972



Еще одна статья о персонаже размещена на сайте «Восточная литература»:
Виктор Моисеевич Далин
М.-А. Жюльен после 9 термидора
Французский ежегодник 1959



Также:
Переписка семьи Жюльен

К.Державин. Марк-Антуан Жюльен и его пьеса «Обеты гражданок»,
с текстом пьесы в русском переводе
- публикация в "Литературном наследстве", подготовленная тем же или той же В.Александри.

Подборка материалов
Марк Антуан ЖЮЛЬЕН (Жюльен-младший, Жюльен де Пари)
10.03.1775 — 4.04.1848

@темы: 18 век, 19 век, Бонапарт, Великая французская революция, Комитет общественного спасения, М.Робеспьер, Франция, история идей, источники/документы, литературная республика, новые публикации, персона, полезные ссылки, социальная история, якобинцы

20:06 

Жак Ру

Синяя блуза
У него недавно был день рождения. Хорошего гражданина поздравить никогда не поздно, тем более его автором.

Вальтер Марков

ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПЕРИОД ЖАКА РУ
Французский ежегодник 1963

ЖАК РУ и КАРЛ МАРКС
(Как появились «бешеные» в «Святом семействе»)

Французский ежегодник 1965

За публикации, картинки и ссылки, которые тут появлялись за последнее время - всем спасибо!
Сейчас буду разбирать ))

@темы: 18 век, 19 век, 20 век, Великая французская революция, Германия, Европа, Жак Ру, Франция, историки, историография, история идей, массы-классы-партии, новые публикации, персона, полезные ссылки, революции, свобода-право-власть, социальная история, экономика должна

08:40 

Бабеф, бабувисты, бабувизм: тогда, после, теперь

М-Воронин
Верить можно только в невероятное. Остальное само собой разумеется. (Жильбер Сесборн)

Яков Михайлович Захер
БАБЕФ И «БЕШЕНЫЕ»
Французский ежегодник 1960


…нужно сразу же оговориться. Всем, изучавшим историю «бешеных», хорошо известно, что далеко не все руководители этого движения, несмотря на общность их взглядов и тактики, поддерживали непосредственные личные отношения между собой. Однако отсутствие личных связей не мешало обычно отдельным представителям «бешеных» действовать в одном и том же духе и защищать друг друга от нападок якобинцев.
Совершенно очевидно, что, говоря о возможной связи Бабефа с «бешеными», следует иметь в виду не столько прямую личную связь, сколько общность тактики на отдельных этапах революции и в лучшем случае взаимную поддержку...
Некоторое отступление: общая характеристика обстановки, сложившейся в первые месяцы термидорианской реакции, а также в период, непосредственно предшествовавший ей.
Таково было положение в Париже, когда во второй половине августа 1794 г. туда возвратился Бабеф, окончательно оправданный судом (30 термидора) и освобожденный из ланской тюрьмы, где он последнее время находился.
В результате полной переоценки ценностей Бабеф решительно выступил против правых термидорианцев, обвиняя их в том, что если они и хотят республики, то лишь «республики буржуазной и аристократической». Этому идеалу термидорианцев он противопоставляет якобинскую диктатуру, во время которой народ не нуждался в предметах первой необходимости, и восхваляет вантозские декреты робеспьеристов.
Подведем теперь некоторые итоги. Анализ имеющихся в нашем распоряжении источников показал, что если у историка и нет достаточных оснований утверждать существование личных связей между Бабефом и вождем «бешеных» Жаком Ру весной и летом 1793 г., однако их высказывания по ряду важнейших вопросов того периода отличаются большим сходством. Что же касается взаимоотношений Бабефа и Варле, то здесь положение иное и имеются основания говорить уже не только о совпадении высказываний, но и о непосредственной личной связи. Но хотя существование личных связей, а на отдельных этапах революции (летом 1793 г. и в начале термидорианской реакции) и тактической связи между Бабефом и некоторыми деятелями «бешеных» представляется более чем вероятным, однако значения этой связи, а также степени влияния взглядов «бешеных» на Бабефа, ни в коем случае не следует преувеличивать. Достаточно сказать, что в то время как «бешеные» не поднялись до осознания необходимости ликвидации частной собственности на средства производства как таковой, независимо от источников ее происхождения, и требовали лишь конфискации богатств, нажитых путем спекуляций, Бабеф уже с 1786 г. во главу угла своих взглядов ставил положение о необходимости отмены всякой частной собственности на средства производства.
Другим вопросом, в котором Бабеф сделал огромный шаг вперед по сравнению с «бешеными», был вопрос о диктатуре. В то время как «бешеные», увидев, что якобинская диктатура направлена не только против аристократов, но и против плебейских масс, пришли к неправильному выводу о необходимости ликвидации всякой диктатуры вообще, Бабеф пришел к заключению, что на смену буржуазно-демократической диктатуре якобинцев должна прийти не буржуазная демократия, а революционная диктатура, осуществляющая «равенство на деле», а не только «равенство в правах».
Все сказанное выше позволяет утверждать, что по сравнению со взглядами «бешеных» взгляды Бабефа представляют собой качественный скачок огромного исторического значения. Но все же, несмотря на это, некоторую роль в развитии взглядов Бабефа сыграла и его связь с «бешеными», и именно в этом (наряду с тем непосредственным влиянием, которое они оказали на ход классовой борьбы) и заключается один из аспектов исторической роли Жака Ру, Варле и их единомышленников.
* * *

Альбер Собуль
СЕКЦИОНЕРЫ И БАБУВИСТЫ, ИХ СОЦИАЛЬНЫЙ СОСТАВ
Французский ежегодник 1960


Чтобы правильно оценить значение «Заговора равных», необходимо изучить не только политические документы, но и социальный состав бабувистов. Мы имеем в виду не самих заговорщиков, не руководящую группу заговора, а тех людей, которых они полагали «вовлечь в движение», людей, по разным причинам заслуживающих того, чтобы их рассматривали как бабувистов, ибо это против них были изданы декреты об аресте весною IV года и это они оказались скомпрометированными по делу Гренельского лагеря в фрюктидоре. Такое изучение и сравнение с политическим составом парижских секций II года Республики позволило бы более точно определить место «Заговора равных» в общем развитии Французской революции. …нам представляется возможным выявить на основе приблизительных цифровых данных кое-какие характерные черты, проливающие некоторый свет на «Заговор во имя равенства», на его структуру и на границы его распространения.
ПОДПИСЧИКИ «TRIBUN DU PEUPLE»
«ПАТРИОТЫ, СПОСОБНЫЕ КОМАНДОВАТЬ»
ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ И ДЕЛО ГРЕНЕЛЬСКОГО ЛАГЕРЯ
* * *

Морис Домманже
«РАВНЫЕ» и КОНСТИТУЦИЯ 1793 ГОДА
Французский ежегодник 1960


До 9 термидора «друзья Равенства»… желали сохранения революционного правительства «во всей его чистоте». Будучи сторонниками Конституции 1793 года, они, как и все якобинцы, откладывали ее проведение в жизнь до более спокойных времен, до заключения мира. Они считали, что революционное правительство должно предварительно создать условия, необходимые для полного и подлинного осуществления народного суверенитета. После 9 термидора, …по выражению самого Бабефа, перед лицом «вызывающего тревогу движения вспять», совершавшегося под прикрытием борьбы против революционного правительства, они вскоре поняли, что пошли по ложному пути, и вернулись на прежнюю позицию: революционное правительство должно возвратиться к своей первоначальной цели, а потом провести в жизнь Конституцию 1793 года.
Известно, что руководители бабувистов предстали перед Верховным судом в Вандоме скорее по обвинению в попытке ликвидировать. Конституцию III года и заменить ее Конституцией 1793 года, чем по обвинению в пропаганде общности имущества. Учитывая этот факт, а также мнение многих современников, можно понять, почему Матьез счел возможным написать, что заговор Бабефа «был не столько попыткой, носившей коммунистический характер, сколько последним усилием террористов вернуться к власти». Он даже пошел дальше: утверждая (не без преувеличения), что историк «равных», Буонарроти, «был, вероятно, более коммунистом, чем сам Бабеф», он затем заявил, что заговор «не был, собственно говоря, коммунистическим заговором». Однако не следует позволять вводить себя в заблуждение позицией, занятой правительством и его судьями. С их точки зрения, самым неотложным делом являлась защита Конституции и правительства от ударов, которые готовилась им нанести «преступная и кровожадная» мятежная группа, а вовсе не стремление воспрепятствовать потрясению основ общества в каком-то отдаленном будущем. То обстоятельство, что государственные обвинители и председатель Верховного суда обращали свое главное внимание на защиту учреждений III года, хотя и пугали присяжных призраком коммунизма, то обстоятельство, что обвинительное жюри оставило в силе лишь обвинение Бабефа и его последователей в «подстрекательстве к восстановлению Конституции 1793 года», отнюдь не может служить основанием для отрицания или, по меньшей мере, недооценки бесспорного и ярко выраженного коммунистического характера заговора. С попыткой ослабить значение этого характера ссылкой на различие между идеями руководителей и взглядами рядовых участников (что присуще всем политическим движениям) нельзя согласиться, хотя эта точка зрения заслуживает более глубокого обсуждения применительно к частному случаю данного заговора.
Перейдем теперь к рассмотрению идеологических и тактических мотивов, на которые ссылались «равные», выступая за Конституцию 1793 года.
…Прежде всего в принципе «равные» отдают предпочтение «учреждениям» перед «конституциями». Затем, несмотря на некоторые оговорки преимущественно социального порядка, они считают Конституцию 1793 года наиболее демократической, наиболее эгалитарной, а также, поскольку она получила одобрение широких народных масс, и наиболее законной. Они видят в ней политическую цель, которая сможет быть осуществлена, когда созданные в переходный период коммунистические учреждения полностью окажут свое влияние и всякая диктатура станет излишней. Они видят в ней также и средство, вернее, основной лозунг, способный объединить и поднять массы на народное восстание, которое должно открыть эру преобразования общества. Но они твердо придерживаются того мнения, что даже после победы восстания необходимо отсрочить, следуя примеру Конвента, применение Конституции 1793 года.
* * *

Жан Рене Сюррато
БАБУВИСТЫ, «КРАСНАЯ ОПАСНОСТЬ» И ПРОПАГАНДА ДИРЕКТОРИИ (1796—1798)
Французский ежегодник 1960


Доссонвиль 21 флореаля IV года (11 мая 1796 г.) по поручению Директории арестовал Бабефа и его штаб; в последующие дни было арестовано 245 человек, и Карно лично, со всей строгостью следил за осуществлением этих репрессий. Для Директории, как и для современников, речь шла о новой попытке «террористов» вернуть себе власть. После разоружения предместий, более года тому назад, они не могли уже больше рассчитывать на открытое восстание и поэтому организовали тайный заговор и, стремясь придать своей попытке достаточную силу, старались обеспечить себе поддержку недовольных в армии.
Как реагировали народные массы на арест заговорщиков? Какую выгоду извлекло из этого дела правительство? Какое распространение получили идеи бабувистов во Франции? Вот вопросы, на которые необходимо ответить, чтобы представить себе подлинное положение вещей.
* * *
Даже в 1792 г., после объявления революционной Францией войны Германской империи, почти вся немецкая передовая буржуазия и интеллигенция были настроены оппозиционно по отношению к своим властям и ждали прихода революционной армии. Особенно горячо приветствовали Французскую революцию в Гамбурге. Однако вскоре настроение большинства немецкой интеллигенции изменилось под влиянием страха перед развернувшимися революционными событиями как во Франции, так и внутри империи, а также в результате цензурных и полицейских мер, принятых контрреволюционной коалицией в период ее борьбы с революционной Францией. И все же немало было и таких передовых людей в Германии, которые продолжали симпатизировать революции во Франции, видя в ней осуществление справедливости и равенства людей на земле. Таковыми были не только Георг Форстер, Евлогий Шнейдер, майнцские и страсбургские клубисты, но и Кант, Фихте, Кампе и многие другие.
Архенгольц. Фонтан. Фихте.
Вся атмосфера якобинской Франции, проникнутая республиканской добродетелью, патриотическим интересом к общему делу, требованием жертвенности и бескорыстия, так прекрасно описанных Геортом Форстером в «Парижских письмах» (1793 г.), была по душе Фихте и вызывала его восхищение. Подобно санкюлотам Фихте с отвращением относился к частной торговле. Новая экономическая политика якобинцев в отношении купцов (3-й максимум 30 вантоза 1794 г.) ограничила их прибыль. Бабеф радикальнее якобинцев решал вопрос о внутренней торговле. Он прямо писал, что торговлю, губящую людей, надо уничтожить. Купцы должны стать только агентами распределения продукции, идущей в общественные магазины. Эти положения могли в известной мере повлиять на Фихте.
Пожалуй, этого достаточно, чтобы сказать, что в пору написания «Замкнутого торгового государства» Фихте был близок к идеям Бабефа…

Юлия Яковлевна Мошковская
ОТКЛИКИ на ПРОЦЕСС БАБЕФА в ГЕРМАНИИ

Bальтер Марков
БАБЕФ и СОВРЕМЕННАЯ ЕМУ ГЕРМАНИЯ

Французский ежегодник 1960


* * *

Жан Дотри
БАБУВИСТСКАЯ ТРАДИЦИЯ ПОСЛЕ СМЕРТИ БАБЕФА И ДО РЕВОЛЮЦИИ 1830 г.
Французский ежегодник 1960


Aвторы, высказывавшиеся о судьбах бабувизма в период от Консульства и до монархии Луи-Филиппа, придерживаются двух точек зрения. Наиболее распространенное мнение состоит в том, что учение Бабефа, хотя его и перестали открыто исповедовать (по крайней мере, последовательно), сохранилось в качестве «закваски» в широких демократических кругах, лишенных возможности выступать публично. Именно это решительно утверждал Адвиель, второй серьезный историк бабувизма после Буонарроти. Жюль Прюдомо, превосходный биограф Кабе, сравнивал уход бабувизма в подполье с исчезновением реки в расселине Земли. «Известно, что бабувизм, пережив трагический конец Бабефа и Дартэ, продолжал существовать в течение всего периода Директории и всего периода Империи, подобно рекам, которые уходят под землю и там несут свои воды, пока структура почвы не позволит им вновь пробиться на поверхность».
Противоположное мнение можно сформулировать следующим образом: бабувизм умер, если и не вместе с Бабефом, то во всяком случае вместе с клубом Манежа в 1799 г., в период, непосредственно предшествовавший 18 брюмера. Исходной точкой его воскрешения было опубликование в 1838 г. Филиппом Буонарроти «Заговора во имя равенства, именуемого заговором Бабефа». Возродившийся незадолго до 1830 г. бабувизм уже не был бабувизмом Бабефа, он обрел новый облик, который придал ему Буонарроти. Коммунизм Буонарроти 1828 г., который лег в основу «необабувизма», столь мало отличался от коммунизма Бабефа, что Буонарроти вполне искренне полагал, что это тот же коммунизм, который исповедовал Бабеф в 1796—1797 гг. Альбер Матьез был главным защитником этой точки зрения.
I. БАБУВИСТЫ, ДЕМОКРАТЫ И «ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ» РЕСПУБЛИКАНЦЫ В ПЕРИОД ВТОРОЙ ДИРЕКТОРИИ (ЛЕТО 1797 — ОСЕНЬ 1799 года)
II. ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЗАГОВОРЫ и БАБУВИСТЫ В ПЕРИОД КОНСУЛЬСТВА И ИМПЕРИИ (1799-1814 гг.)
III. БАБУВИСТЫ ВО ВРЕМЯ «СТА ДНЕЙ» И РЕСТАВРАЦИИ. ЭГАЛИТАРНЫЕ ИДЕИ В ТАЙНЫХ ОБЩЕСТВАХ 1815—1830 гг.

Несомненно, бабувистская традиция сохранилась, но в виде ли могучего подземного потока или в виде из года в год убывающего ручейка? Была ли его вода все той же водой из бабувистского источника? Ведь сколько раз, начиная с 1797 г., шли бабувисты на компромиссы с различными направлениями демократических и патриотических течений! Какими только окольными путями не шли тайные общества Буонарроти с их ритуалом посвящения в тайну!
Мы знаем, о чем думал Буонарроти, когда в 1828 г. решил напечатать «Заговор». Мы можем даже предполагать, что эти его мысли не соответствовали полностью тем мыслям, какие были у него самого и у Бабефа в 1796 г. Однако мы не знаем, как отнеслись Антонелль и Жермен, а также все те, кто уцелел ко времени Реставрации, к тому, что было изложено в «Заговоре». Их отсутствие в тайных обществах Буонарроти свидетельствует, вероятно, о том, что, помимо прочих разногласий с Буонарроти, они не одобряли и принципов организации этих обществ.
В самом деле, для того времени эти тайные общества были уже анахронизмом. Они соответствовали представлениям германских иллюминатов конца XVIII в., считавших, что большинство членов тайного общества не следует посвящать в тайну, лежащую в его основе.
Изложенные в «Заговоре во имя равенства» бабувистские идеи, проникая в массы, становились «материальной силой». Мог ли бабувизм удовлетвориться полумасонскими и полурелигиозными формами организации? Пролетарии 1830 г. — люди малой веры. Они хотели равенства тотчас же и для всех. Какими бы тайными не были их общества, — а в конце концов, они были не такими уже тайными, — это общества равных. Это не масонские молельни или храмы, это отряды предшественников будущей рабочей партии.
* * *

Сэмюэль Бернстайн
НЕОБАБУВИСТСКАЯ ПЕЧАТЬ 1837—1848 гг.
Французский ежегодник 1960


Фигуранты дела: Шарль Тест, Вуайе д'Аржансон, Теодор Дезами, Ришар ле Лаотьер, Альбер Лапоннере, Ледрю-Роллен, Филипп Бюше, Этьен Кабе, Жюль и Дезирэ Гэ.

Коммунисты являются единственной партией во Франции, определенно заслуживающей внимания. (Генрих Гейне)
* * *

Дидье Лемэр
БАБЕФ И ДЕМОКРАТЫ ДЕПАРТАМЕНТА ЛУАР-И-ШЕР
(от Вандомского процесса до наших дней)

Французский ежегодник 1979


* * *
…гравировальщик Франсуа Бонвиль, автор известного альбома деятелей Французской революции. Заметный след в истории искусств он не оставил (даже биографических сведений о нем нет ни в одном справочнике); его альбом, однако, выделяется своей полнотой — 200 портретов. Современники отмечали добросовестность, с которой он стремился обеспечить полноту своего собрания. Так, известно, что он делал зарисовки с Фукье-Тенвиля и Карье в Революционном трибунале в самый день суда над ними; сохранилась и жалоба Шометта, генерального прокурора Коммуны, на то, что «некий гравер Бонвиль сделал его портрет без его согласия и выставил для продажи». Судя по подписи, гравюра была выполнена Бонвилем в 1794 г., когда Бабеф был еще малозаметным редактором «Jоurnal de la liberte de la presse». Альбом выходил с 1796 г.; Бонвиль, очевидно, не решился тогда напечатать портрет только что казненного по приказу Директории Бабефа; но уже в 1800 г. «Кузен Жак» опубликовал гравированный портрет и указал даже адрес художника, у которого его можно купить. Это служит свидетельством популярности имени Бабефа в это время.
У нас нет сведений, встречался ли автор «Неологическото словаря», Беффруа де Реньи с Бабефом. Из переписки Бабефа с секретарем Аррасской академии, Дюбуа де Фоссэ, опубликованной Адвиелем, видно, что провинциальный академик был восторженным почитателем «Кузена Жака» и всячески пытался внушить Бабефу свой пиетет перед популярным комедиографом.
Его заметка о Бабефе, опубликованная в «Неологическом словаре», представляет собой любопытный образец послетермидорианской «защиты» памяти Бабефа. Отмечая его «экзальтацию», т.е. искренность и страстность его идей, он тут же стремится набросить на него тень напоминанием о пресловутом «деле о подлоге»; говоря о «малой вине» Бабефа, он пытается представить его искупителем вины его сообщников. Так, он пишет: «Бабеф, молодой чрезвычайно экзальтированный литератор; в связи с изданием оппозиционной газеты против правительства III года он был арестован вместе со многими другими (в частности, с Друэ), предстал перед Вандомским судом, был приговорен к смерти вместе с неким Дартэ и казнен в Вандоме 7 или 8 прериаля после очень долгих дебатов, сопряженных с огромными расходами... Его выдали за главу заговора, отнюдь не шуточного.
Еще до того, как Бабеф был объявлен заговорщиком, его обвинили к подлоге. Он даже был осужден за подлог уголовным трибуналом Соммы. Но он апеллировал к трибуналу Эны и вышел здравым и невредимым благодаря стараниям и заботам своего друга Лоттофэ, который позднее вместе с ним предстал перед Вандомским судом. Согласитесь, что экзальтированный литератор, занимающийся подлогами, зашел в своей экзальтации слишком далеко. Но гильотинировали его не за подлог; и ничто не разуверит публику в том, что его сторонники не виновны. Власть обстоятельств в период революции такова, что самые справедливые судьи бывают порой вынуждены склониться под их бременем.
Но всегда будет поражать дерзость сторонников человека, павшего жертвой обстоятельств, и озлобление, с которым они преследуют память того, кто своей смертью искупил их преступления. Со всех сторон слышишь от этих бывших друзей Бабефа, что он заслужил свою участь... Но ведь он пал жертвой именно потому, что помогал им в их заговоре!»

…Леонар Галуа, публицист демократического направления, историк революции 1789—1794 гг., был в эпоху Реставрации одним из редакторов оппозиционной газеты «Constitutiоnnel». Эта книга Галуа представляет собой двухтомный популярный труд пропагандистского характера. В предисловии Галуа указывает цель, которую поставили перед собой он и его коллеги по изданию: «Будучи выходцами из парода и тружениками, объединившимися в общество с филантропической и, быть может, благотворной целью улучшения положения рабочих, издатели считают необходимым познакомить массы с Великой революцией, совершенной французским народам». Но, сообщает он ниже, эта эпоха может быть значительно лучше изучена по газетам и журналам первых шести—семи лет ее социального возрождения, чем по опубликованным позднее книгам или мемуарам. Отсюда внимание Галуа к полемике в периодической печати 1789—1795 гг. и его нескрываемое сочувствие левому крылу журналистов-якобинцев.
Таким образам, Бабеф предстает у Галуа не бунтарем-одиночкой, а человеком, завершившим труд целого ряда идейных предшественников. Выражая свое восхищение Бабефом, который «жил как Цицерон и умер как Катон», Галуа отсылает читателей к «книге прославленного Буонарроти» и (отмечая, что им придется выписывать ее из Брюсселя), он приводит письма почитателей и единомышленников Бабефа и заканчивает главу о журналисте Бабефе изложением процесса и прославлением памяти обоих казненных, этих «благородных защитников равенства».

Лев Семенович Гордон
К ИКОНОГРАФИИ БАБЕФА
Французский ежегодник 1960


* * *

Жак Фукар
РОДИТЕЛИ БАБЕФА
Французский ежегодник 1979


@темы: 20 век, 19 век, 18 век, Великая французская революция, Гракх Бабеф, Германия, Директория, Европа, Июльская монархия, Июльская революция, М.Робеспьер, Сильвен Марешаль, Термидор, Франция, Шометт, имена, события, календарь, историки, историография, история идей, источники/документы, капитал, массы-классы-партии, новые публикации, они и мы, персона, полезные ссылки, революции, реставрация, свобода-право-власть, социальная история, товарищам, утопия, философия, экономика должна, якобинцы

06:55 

Бабеф накануне и в годы ВФР

Я и моя собака
Истинно мягкими могут быть только люди с твердым характером /Лабрюйер/


АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ИСТОРИИ


Виктор Моисеевич ДАЛИН
ГРАКХ БАБЕФ
накануне и во время Великой французской революции
(1785-1794)
М.: ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР. 1963
ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР академик С. Д. СКАЗКИН


скачать скан/pdf, 36 Мб или то же в формате DjVu


От автора
Введение. Бабеф в исторической литературе
Глава первая. Молодость Бабефа
Глава вторая. Бабеф — февдист
Глава третья. Формирование социальных идей Бабефа
Глава четвертая. Бабеф в предреволюционные годы
Глава пятая. Первый год революции
Глава шестая. Бабеф — организатор движения против косвенных налогов
Глава седьмая. «Пикардийский корреспондент»
Глава восьмая. «Философский свет»
Глава девятая. Бабеф и аграрное движение 1790—1792 г.
Глава десятая. После падения монархии
Глава одиннадцатая. Бабеф во время якобинской диктатуры
Источники и литература
Список сокращений

Именной указатель


Мне выпала высокая честь открыть, этой книгой, новую серию веб-публикаций о Гракхе Бабефе.
Не могу не сказать, что всю огромную техническую работу по верстке выполнил гражданин Очевидец – М-Воронин.


upd
За файл DjVu спасибо тов. rexy-craxy

@темы: якобинцы, экономика должна, философия, утопия, товарищам, социальная история, свобода-право-власть, революции, полезные ссылки, персона, новые публикации, массы-классы-партии, литературная республика, источники/документы, история идей, историография, историки, Франция, Сильвен Марешаль, Просвещение, М.Робеспьер, Жан-Поль Марат, Гракх Бабеф, Великая французская революция, 18 век

09:01 

"романтический" исторический роман: pro et contra

Capra Milana
мир не существует, а поминутно творится заново
Насколько я люблю романы сэра Вальтер Скотта, настолько же я боюсь его подражателей. Теперь нет такого молодого автора, который бы не написал своего исторического романа, — совсем как прежде писали обязательную трагедию в классе риторики. Потому-то теперь написать исторический роман так же легко, как прежде было легко написать трагедию. Образчик налицо, остается только скопировать его. Теперь для исторического романа существуют санкционированные персонажи, установленные роли, есть даже свои законы, которые можно было бы изложить в виде кодекса.
Статья 1. В историческом романе герой должен быть личностью незначительной. Героиня также может обойтись без характера.
Статья 2. Следует наделять ваших злодеев какой-нибудь странной добродетелью, а порядочных людей — каким-нибудь необыкновенным и смешным качеством.
Статья 3. Непременно должен быть какой-нибудь персонаж из низших слоев общества; он должен обладать большими достоинствами.
Статья 4. Вы непременно должны иметь какого-нибудь сумасшедшего или сумасшедшую, которые от времени до времени произносят таинственные фразы.
Статья 5. Вы постоянно будете сочетать смешное с трагическим, а так как не всегда легко придумать что-нибудь смешное... то наделите одного из своих персонажей каким-нибудь словом или жестом и ежеминутно повторяйте это слово или жест, так как в историческом романе подлинным источником комического является карикатура.
Статья 6. Чтобы убедить читателя в том, что вы изображаете нравы отдаленной эпохи, исказите нравы вашего собственного времени.
Статья 7. Примешайте к языку вашего времени какие-нибудь выражения, заимствованные из старой хроники или из наречия...
Такова поэтика исторического романа. Стоит только последовать этим правилам, и исторический роман окажется таким же произведением техники, каким после Вольтера стала трагедия.

/ Сен-Марк Жирарден

Бездарные писатели воображают, что они создадут роман в духе Вальтер Скотта или драму в духе Шиллера, если свалят в одну кучу королеву, разбойника, алхимика, пещеру, лабораторию, отшельника, похищение, воровство, склянку с ядом, предсмертную исповедь, погребение, проклятие, бунт, суд, магическое заклинание, пьяную оргию и т.д.
/ Шарль Маньен

Теперь в каждом художественном произведении можно найти: 1) таинственный персонаж, нищего, безумца или колдуна, хранителя тайны, который раскроет ее в развязке романа; 2) какого-нибудь сумасброда, который должен все время мешать действию своим неуместным вмешательством и посреди всяческих ужасов смешить читателя, контрастируя с главным действием... 3) между этими двумя актерами должен быть некий нейтральный наблюдатель, бесстрастный судья, волею событий попавший в круговорот противоречивых страстей, интересов и убеждений. Подробное описание места действия и героев и бесконечные диалоги могут легко растянуть самый простой, самый короткий, иногда совершенно бессодержательный сюжет, — и вот вам готовый рецепт для воображения, которое он может, в случае надобности, и заменить.
/ Анри Патен


Подпишусь под каждым словом, за исключением любви к романам Вальтера Скотта ). Но, впрочем, автор книги, значительную часть своего научного творчества посвятивший феномену романтизма, отделяет зерна от плевел:
Общее недоверие к историческому роману, все более возраставшее начиная с 30-х годов и вплоть до последнего времени, распространилось и на лучшие образцы исторического романа 20-х годов. На Западе редкий критик пройдет мимо них, не сказав неодобрительного слова, не пожалев о «заблуждениях», о «ложных принципах» и «ложном жанре». В результате литературный процесс первой трети XIX века предстает в значительном искажении, а из литературного наследия выпадают огромные ценности, которые могли бы принести пользу еще многим поколениям читателей. Все же и до сих пор основной читательской средой романтического исторического романа является юношество, может быть наиболее полно и правильно воспринимающее эти несколько померкшие шедевры. Впрочем, постоянно переиздающиеся у нас русские переводы лучших из этих романов заставляют предполагать, что и взрослый наш читатель проявляет к ним немалый интерес. И это только справедливо. Более внимательное чтение, более строгое исследование откроют за старомодными особенностями исторического романа эпохи романтизма полноту общественных и эстетических качеств, которые обеспечат ему широкое и плодотворное участие в современной художественной жизни

Прошу любить и жаловать -

Борис Георгиевич Реизов
ФРАНЦУЗСКИЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН
В ЭПОХУ РОМАНТИЗМА
Л.: государственное издательство художественной литературы. 1958
скачать текст (скан/pdf, 28,3 Мб)


ОГЛАВЛЕНИЕ
От автора
Глава первая. Шатобриан. «Мученики»
Глава вторая. Проблема исторического романа во французской критике 1820-х годов
Глава третья. Виньи. «Сен-Map»
Глава четвертая. Бальзак. «Шуаны»
Глава пятая. Мериме. «Хроника времен Карла IX»
Глава шестая. Гюго
      I. «Ган Исландец» и «Бюг Жаргаль»
      II. «Собор Парижской богоматери»
Заключение

Ссылки на материалы к теме:
Б.Реизов. Французская романтическая историография. 1815-1830
Б.Реизов. Спор о драме в период Первой империи
Н.Кареев. Французская революция в историческом романе
А.Чегодаев. "Наследники мятежной вольности". Пути художественного творчества от Великой французской революции до середины девятнадцатого столетия
Материалы, посвященные Гюго, Шатобриану, Виньи .


ОТ АВТОРА

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

@темы: 19 век, 20 век, Великобритания, Европа, Июльская монархия, Франция, дискуссии, историки, историография, история идей, история искусств, литературная республика, новые публикации, они и мы, персона, полезные ссылки, реставрация, социальная история, философия

Vive Liberta

главная